Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Меня довезли до медсанчасти в Артемовске (Бахмуте). С меня сняли броню, забрали оружие. Перевязали. Вечером в медсанбате я встретил Метиса, Лома и Леса. Мы молча обнялись. Выжили.

Но Музыкант – погиб. Музыкант был родом из Питера, ему было около 30-ти лет. Хороший парень.

Нас отвезли в больницу в Светлодарск. Там мои силы окончательно покинули меня. Все было забито «трехсотыми». Меня положили на пол в коридоре, и я потерял сознание.

Утром я очнулся уже в госпитале в Алчевске. Все было кончено. Наша группа выполнила задачу ценой невероятных усилий. Мы положили пятерых поляков и ранили еще несколько человек. Это не считаю убитых укров в момент передвижения.

Но что такое победа в таком бою? Это когда ты выжил, а твой товарищ – нет. Это когда ты шел по трупам и не мог ничем помочь умирающему, кроме как словом «держись». Военные действия сдирают с человека всю шелуху, обнажая его суть. Одних они ломают, других – закаляют. Фронт учит ценить тишину и простой человеческий взгляд. Он показывает, что граница между жизнью и смертью – это тонкая пленка, которая рвется от случайного осколка.

Я выжил. Но часть меня навсегда осталась в тех развалинах в Клещеевке, под обломками дома, где погиб Музыкант. И я буду помнить. Помнить всех. Это мой долг. Долг живого перед павшими. Пока мы помним, они не просто строчки в списках потерь. Они – с нами навсегда.

Анализ поступков бойца с позиции экстремальной психологии

Поведение бойца «Кость» в боевой ситуации представляет классический пример работы защитных механизмов психики в условиях смертельной опасности. После ранения и потери сознания субъект немедленно вернулся к выполнению боевых задач. Это демонстрирует работу психологического механизма «сужения сознания» – психика отфильтровывает непереносимые, позволяя сосредоточиться на нужных задачах (бой, помощь раненым).

Несмотря на собственное ранение, Кость продолжал оказывать помощь другим раненым. В психологии это известно как «синдром выжившего» – потребность спасать других как форма отрицания собственной уязвимости и отсрочки психологической реакции на травму.

Отказ выполнить просьбу тяжелораненого бойца о гранате свидетельствует о сохранении базовых моральных принципов даже в ситуации полного распада привычных социальных норм.

Эпизод с потерей сознания в госпитале указывает на отсроченную психосоматическую реакцию – организм «разрешил» себе отключиться только после завершения кризисной ситуации, когда миновала непосредственная угроза жизни.

Поведение Дмитрия демонстрирует оптимальный для выживания психологический образец.

Журавель на линии огня

От кресла к «броневичку». Первая поездка. Свист в воздухе и урок стойкости. Генератор жизни. Цена тепла. Награда для героев. Торжество в кинозале. Слёзы волонтёра и рука снайпера. От общей боли к будущей жизни.

С Владимиром Владимировичем Журавлёвым я знаком ещё с середины 90-х. В то время он занимал должность советника мэра Москвы по молодёжной политике. Мэром тогда был Юрий Михайлович Лужков. Мы познакомились случайно: мне нужно было согласовать и подписать один документ в мэрии. Я уже настроился на долгие хождения, ожидание и уговоры, но меня сразу привели к Журавлёву В.В. и в течение тридцати секунд вопрос был решён. С тех пор мы много лет поддерживаем отношения. Мне довелось помогать ему в выстраивании молодёжной политики в Москве: что-то корректировали, печатали планы, проводили встречи и т. д.

Когда в Сочи начались Олимпийские игры и Президент страны Владимир Владимирович Путин предложил Журавлёву возглавить Детский спортивный центр на базе олимпийских объектов, Журавлев Владимир Владимирович первым делом предложил мне поехать с ним в Сочи и заняться созданием центра. Я согласился и на первых порах принимал участие в создании Детского спортивного центра.

Недавно, в 2024 году, позвонив ему, я узнал, что Журавлёв В.В. находится на Донбассе, недалеко от моего места базирования. Мы встретились с ним в Донецке, пообщались и наметили совместные планы. Ну и как обычно, я попросил рассказать о его жизни в период СВО.

Рассказ Владимира Владимировича Журавлева

Я, Владимир Журавлев, президент Московского фонда «Евразийская интеграция», хочу поделиться своей правдой. Правдой о тех, кто стал для меня братьями, и о деле – которое стало смыслом.

Все началось не с громких решений, а с тихого, но нестерпимого чувства стыда. Стыда за свое теплое кресло в Москве, когда на экране телевизора рушились знакомые с детства города Донбасса. Я прошел путь от комсомольской работы до советника мэра Москвы, возглавлял молодежные союзы, по поручению Президента Владимира Владимировича Путина создавал Детский спортивный центр в Сочи – кузницу будущих чемпионов. Я растил своих детей – Володю, Никиту, Олю в мире и достатке, веря в незыблемость этого мира. А тут вдруг оказалось, что в сотнях километров от моего дома идет война за саму возможность говорить на русском языке, воспитывать детей и просто жить. И я понял: моя «евразийская интеграция» теперь начинается не в кабинетах, а здесь, на этой израненной земле.

Первый выезд в Донецк зимой 2022-го был похож на прыжок в другую реальность. Наш микроавтобус, наш «броневичок» с медикаментами и продуктами, петлял по объездным дорогам. Мой спутник, водитель-волонтер по кличке Батя, внезапно резко свернул в придорожные кусты и заглушил мотор.

– Воздух, – коротко бросил он.

Через секунду свист и грохот разорвали тишину где-то в полукилометре впереди. Земля содрогнулась. Я почувствовал, как сердце бешено заколотилось, а ладони стали влажными. Но рядом сидел Батя, который видел такое уже сотни раз. Его спокойствие было сильнее страха. В тот миг я осознал главное: здесь нельзя показывать слабину. Ты везешь не только груз, ты везешь надежду. И ты должен быть крепче стали.

Моя задача как руководителя фонда была – наладить системную помощь. Но система на войне работает только через личное доверие. Мои первые встречи с руководителями на местах проходили не в кабинетах, а в полуразрушенных зданиях, подвальных помещениях, больше похожих на блиндажи. Помню молодого, поседевшего за месяц главу администрации одного из районов Луганщины. Он смотрел на меня уставшими, прозрачными глазами.

– Владимир Владимирович, списки у меня есть, – он постучал пальцем по папке с потрепанными листами. – Тут и лекарства, и продукты, и стройматериалы. Но вам туда, на склад, сейчас не проехать. Там «прилетает» каждые полчаса.

– А у вас есть человек на том складе? – спросил я.

– Есть. Сторож, дед Иван. Ему за семьдесят, он никуда не уходит.

– Дайте мне его номер. И координаты на карте. Мы найдем «окно» и пробьемся.

Мы находили эти «окна». Через связи, через смелых местных водителей. Мы находили «туннели», по которым из Москвы текло самое необходимое: от банок с тушенкой до квадрокоптеров и тепловизионных прицелов. Но однажды я столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить только логистикой.

Зима. Лютый мороз. Экстренный звонок из поселка под Лисичанском. В котельной, которая отапливала два уцелевших дома и полевой госпиталь, сгорел основной генератор. Резервный работал на последнем дыхании,