Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Московского государственного института культуры, членом Союза художников России. Андрей работает в жанрах станковой и монументально-декоративной скульптуры, а также в живописи и графике. Он преподаватель скульптуры в Третьяковской галерее. В 1998–1999 годы участвовал в восстановлении скульптурного убранства храма Христа Спасителя в Москве.

Когда его командировка заканчивалась, я снова встретился с Андреем и попросил рассказать мне о своих впечатлениях, о своей деятельности на СВО и выводах от увиденного.

Рассказ художника по имени Андрей

Меня зовут Андрей. Я не военный корреспондент и не герой. Я художник. Когда началась специальная военная операция, мои картины висели в музеях и галереях. Я писал различные композиции, искал гармонию цвета. Скульптуры украшали дворцы и храм Христа Спасителя. А потом включил новости. На экране была не абстракция, а реальные лица – страх, грязь, усталость. И я понял, что не могу больше искать гармонию в тишине мастерской. Мне нужно было стать свидетелем. Не для министерства, не для пропаганды, а просто чтобы зафиксировать человеческое лицо этой катастрофы. Я подал заявку в Министерство обороны РФ, собрал рюкзак: блокноты, карандаши, уголь, акварель. Без оружия, только с паспортом и бумагой для эскизов. Мой фронт начинался там, где заканчивался асфальт.

Путь в Запорожскую область – это путешествие в иную реальность. Обычный мир исчезал с каждым километром. После приземления военно-транспортного самолета ИЛ-76 в Крыму на военном аэродроме меня подвезли на военной «газели» до подразделения, которое находилось в Васильевке. Город встретил нас неестественной тишиной, в которой слышен каждый далекий хлопок. Люди говорили шепотом, будто боялись спугнуть хрупкое перемирие с небом. Я увидел здание общежития, будто разрубленного гигантским топором, и окна, заколоченные фанерой. Водитель, боец с позывным «Кедр», мрачно бросил:

– Это с ними «Хаймарсы» поздоровались. Теперь памятник. – Я достал блокнот и нарисовал этот фасад-призрак. Рисунок был дрожащим – от страха и от холода в груди.

Позиции. Это не линия на карте, а мир под землей. Сырость, запах глины, пороха и немытого тела. Первый боец, которого я попросил попозировать, смотрел на меня как на сумасшедшего.

– На кой черт? – хрипло спросил он, закуривая.

– Чтобы помнили, – ответил я, уже начиная штриховать контур его скуластого лица. Его звали Сергей, и до войны он был механиком. Пока я рисовал, он рассказывал о своей дочери. Портрет вышел за пять минут. Я сунул ему листок. Он долго молча смотрел на своё изображение, а потом бережно сложил и спрятал в нагрудный карман.

– Спасибо, братан, – сказал он, и его голос сорвался.

В тот момент я понял, зачем я здесь. Не для грандиозных батальных полотен. Для этих маленьких, хрупких свидетельств человечности, которую война пытается стереть.

Жизнь в прифронтовых городах похожа на жизнь под колпаком. В Токмаке я видел детскую площадку с яркими горками, вокруг которой ни души. На скамейке сидела стайка голубей. Родители боялись выпускать детей. Я пошел к разрушенному дому на улице Гоголя. От пятиэтажки осталась груда бетона и торчащая арматура. Местная жительница, баба Поля, рассказала мне, что здесь погибли 16 человек, трое детей. Она говорила об этом сухо, будто констатируя погоду.

– А вы откуда будете? Художник? Нарисуйте, как оно было. Чтобы знали.

Я рисовал руины, а моя рука выводила не линии, а крик. Крик, который никто уже не слышал. Этот рисунок я не подписал. Он был не мой. Он принадлежал тем, кто лежал под этими камнями.

В блиндаже на самой передовой я познакомился с парнем, которого все звали Линза. До войны он, как и я, был художником, жил в Европе. Теперь он был наводчиком. Мы сидели при свете коптилки, и он показал мне свою «мастерскую» – обгоревший блокнот, где между схемами позиций и списками смен были наброски: кот, живущий в окопе, спящий наводчик, пустой пейзаж в прицел.

– Иногда кажется, что если не нарисую это, то оно исчезнет. И я исчезну вместе с ним, – сказал он.

У нас был общий язык – язык линий и пятен, попытка остановить время. Мы не говорили о высоком искусстве. Мы говорили о том, как карандаш скользит по мокрой бумаге и как тяжело передать оттенок вечернего неба, когда ждешь прилета. История Линзы показала мне оборотную сторону подвига: он был не сторонним наблюдателем, а частью этой страшной машины, пытавшейся сохранить в себе человека.

Каменка-Днепровская. Этот город на берегу Днепра – ужас на земле. Здесь не проходит и дня без обстрела. Я приехал туда, чтобы зарисовать будни мирных жителей. В подвале полуразрушенного дома я устроил импровизированную студию. Ко мне выстроилась очередь из бабушек, которые хотели, чтобы я нарисовал их портреты «на память детям, если что». Вдруг над крышей нависло зловещее жужжание. Все замерли. Раздался оглушительный взрыв где-то в двух кварталах, стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. В темноте я услышал спокойный, усталый голос одной из старушек: «В баню попал, наверное. Вчера по магазину било». Их покорность ужасу была страшнее самой бомбежки. Я не мог рисовать. Я просто сидел и смотрел в темноту на их силуэты. Они были похожи на древних пророков, предсказывающих конец света, который уже наступил.

Я уезжал с фронта другим человеком. Мой альбом был полон. Портреты русских солдат и старушек, разрушенные дома Васильевки и пустая площадь Токмака, окопный кот и глаза бойца Линзы. Но что я привез? Не правду – ее слишком много, и она противоречива. Я привез осколки.

Мне открылась страшная двойственность военного искусства. С одной стороны, рисунок – это акт милосердия. Он дарит субъективность, личность тому, кого война пытается превратить в винтик или в потерю. Как художники Великой Отечественной, которые рисовали, чтобы сохранить память. С другой – само это искусство всегда на службе. Даже мой, казалось бы, чистый гуманизм – лишь инструмент. Одним мои рисунки скажут: «Смотри, какие страдания!» Другим: «Смотри, какие герои!» Война крадет смыслы, и искусство не исключение.

От автора

Андрей отправился на фронт с романтическим, почти наивным желанием художника-гуманиста «запечатлеть правду». Он видел себя летописцем, стоящим над схваткой. Реальность быстро разбила этот каркас. Он столкнулся не с абстрактными «лицами войны», а с конкретными людьми, чья боль и страх стали его личной травмой. Рисуя портрет солдата, он оказывал ему психологическую поддержку, становясь частью системы; фиксируя руины домов, он чувствовал беспомощность и вину наблюдателя.

К концу поездки его первоначальная цель трансформировалась. Он больше не верил, что может показать «обе стороны». Он осознал, что показывает лишь одну сторону – сторону человеческого страдания, которое не имеет национальности. Его драйвером стало не столько желание информировать мир, сколько навязчивая потребность зафиксировать, чтобы не сойти с ума от происходящего. Каждый рисунок был попыткой удержать реальность от распада