2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Итак, Остап Бендер – элегантный нищий, и этим напоминает Катаева начала двадцатых, когда Валентин был оборванцем с “умными живыми глазами”. Разбогатев, Катаев полюбил хорошие вещи, относился к ним, как к дорогим друзьям. Он будет ходить по Парижу “в щегольском габардиновом темно-синем макинтоше на шелковой подкладке, купленном у Адама в Берлине, в модной вязаной рубашке, в толстом шерстяном галстуке, но в советской кепке”.[599] В который раз удивляешься острой и цепкой памяти писателя и нескрываемому удовольствию, с каким Катаев вспоминает, где, как и какие вещи он приобрел.

Так ведь и Остап Бендер мечтает о “дивном, сером в яблоках костюме”. Мечта осуществится. А вместо апельсиновых штиблет появятся малиновые:

“Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмаки <…>, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:

– Мои маленькие друзья”.

Самые характерные детали одежды Остапа Бендера – фуражка и шарф. Без них Бендера невозможно представить, как невозможно представить Чарли Чаплина без тросточки и котелка. Они неизменно воспроизводятся художниками-иллюстраторами и художниками по костюмам в театральных постановках, кинофильмах. Между тем Остап в романе носит кремовую кепку. Морскую фуражку “с золотым клеймом неизвестного яхт-клуба” он купит Кисе Воробьянинову. Первый художник-иллюстратор “Двенадцати стульев” Михаил Черемных и изобразил Остапа в кепке. Но позже читатели додумали, досочинили Бендеру морскую фуражку, которая ассоциируется с Одессой, хотя Остап в “Двенадцати стульях” и не назван одесситом. А вот шарфов даже два. Сначала – старый шерстяной, затем – полушелковый, “румынского оттенка” (красно-желто-синий?). Конечно, прежде всего он защищает от холода и ветра. Актуально для южанина – уроженцам Одессы, Киева, Грузии Москва казалась севером.

“– Катаич, – сказал он (Маяковский. – С. Б.) <…>, – вот вы южанин. Скажите, как вы переносите север? Часто простужаетесь?

– Беспрерывно.

– И я то же самое. До сих пор никак не могу привыкнуть к этому паршивому климату. <…> Гибну, как обезьяна, привезенная из тропиков”.[600]

Но шарф носят не только ради тепла. Шарф – особая деталь гардероба, позволяющая совершенно изменить облик, создать образ, принять эффектную позу. Чем-то он напоминает плащ романтического героя или театрального актера. “В нем есть настоящий бандитский шик”[601], – с восхищением говорил о молодом Катаеве Осип Мандельштам.

Главное в словах Мандельштама – “шик”. “Шик”, “шикарно” – понятия, объединяющие Остапа и Катаева. Умению держаться, носить костюм можно научиться, но Катаеву оно дано самой природой. Он всегда был пристрастен к внешним эффектам, некой театральности. “Я познакомился с Катаевым в 1928 (или в 1929) году на одесском пляже, на «камушках»”, – вспоминает Семён Липкин. Катаев, “высокий, молодой, красивый, встал на одной из опрокинутых дамб и с неистребимым одесским акцентом произнес: «Сейчас молодой бог войдет в море»”.[602]

Остап Бендер тоже театрален. Только что они с Воробьяниновым спаслись от разъяренных васюкинских шахматистов – но вместо того чтобы отплыть подальше, Остап обращается к своим преследователям с монологом: “Я дарую вам жизнь. Живите, граждане! Только, ради создателя, не играйте в шахматы! <…> Прощайте, любители сильных шахматных ощущений! Да здравствует «Клуб четырех коней!»”.

У Остапа Бендера был и прямой литературный предшественник, или младший брат, – “роскошный и шумный Ниагаров”, заглавный герой цикла рассказов Валентина Катаева “Мой друг Ниагаров”.

Остап читает лекцию о грядущем междупланетном шахматном конгрессе в Васюках и дает сеанс одновременной игры, почти не умея играть. Ниагаров читает в Политехническом музее лекцию о “междупланетных сообщениях”.

Сам облик Ниагарова нам хорошо знаком: “Изящно раздвигая толпу и рассыпая направо и налево «пардон, пардон», с красивым желтым портфелем под мышкой, прямо на меня шел Ниагаров. Его галстук был непередаваемо роскошен, и остроносые малиновые туфли стоили не менее восьми червонцев. Он снисходительно улыбался и благоухал”.[603]

Вместо рассказа о междупланетных сообщениях, о чем он не имеет и малейшего представления, Ниагаров начинает рассказывать анекдоты. Публика пытается его побить и вернуть потраченные на платную лекцию деньги. “Бузя! Тушите свет! – крикнул Ниагаров, пролетая мимо меня как вихрь. – Грузите кассу на извозчика!..”[604]

А зачем главному руководителю концессии и техническому директору компаньон? Зачем ему Ипполит Матвеевич Воробьянинов? По логике мошенника, да пожалуй, просто по элементарной логике они должны были расстаться еще в дворницкой Тихона, когда бесхитростный Киса рассказал великому комбинатору, “первому встреченному им проходимцу, всё, что ему было известно о бриллиантах”. Почему Остап не расстался с ним и позднее, когда выяснилась полная несостоятельность Воробьянинова даже в качестве рядового участника концессии? Бендер приумножал оборотный капитал – Ипполит Матвеевич бездарно растрачивал. Бендер блестяще завершил дело, одержав победу на аукционе, – Воробьянинов практически лишил концессионеров шансов найти сокровища. В лучшем случае Ипполит Матвеевич годился на роль статиста (“гигант мысли, отец русской демократии”) в представлении, которое разыгрывал великий комбинатор перед изумленными и перепуганными обывателями. Сбор подаяния и скромный результат (семь рублей) – высшее достижение, на которое оказался способен бывший предводитель дворянства. И тем не менее Остап продолжает тащить Воробьянинова за собой. “«Без него не так смешно жить», – думал Остап”. Ему нужны зрители, свидетели его успеха, почитатели его таланта, благодарные ученики, у него страсть к покровительству.

В “Золотом теленке” великого комбинатора сопровождают уже трое столь же слабых и бестолковых спутников. И лишь когда Паниковский погиб, а оставшиеся в живых “мулаты” отказались следовать за “командором”, Бендер смог наконец-то настичь подпольного миллионера Корейко. Но без “мулатов” Остапу скучно.

“Моя комната была проходным двором. В ней всегда, кроме нас с ключиком, временно жило множество наших приезжих друзей”[605], – вспоминал Катаев. И всех он неутомимо, не считаясь со временем, водил по редакциям, устраивал на работу.

“Три месяца я кормлю его, пою и воспитываю”, – возмущается Остап при одной только попытке неповиновения своего компаньона. Эта забавная ситуация возникала и разыгрывалась в разных вариантах и с приездом в Мыльников переулок очередного друга из Одессы. Бендер отчитывал Воробьянинова за ночные похождения, но купил ему белый пикейный костюм. А Катаев организовывал для Олеши похищение невесты, подыскивал работу младшему брату, покупал Багрицкому приличные ботинки…

В конце двадцатых годов Олеша, Ильф, Петров, Багрицкий – все, кому он великодушно и чуть снисходительно помогал утвердиться в литературе, – ушли вперед. Стремительно, ошеломляюще успешно. “Я и глазом не успел моргнуть, <…> моя слабенькая известность сразу же померкла”[606], – признаётся Катаев. Он сам создал себе конкурентов, по крайней мере содействовал их успеху. Завидовал им? Наверное, да. Но не отказался от роли великодушного покровителя и мэтра, “профессионального мэтра”, как