2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

общий тираж во второй половине 1930-х достигнет 45 миллионов экземпляров. Если бы в Советском Союзе была частная собственность на средства производства, Михаил Кольцов мог бы считаться настоящим медиамагнатом. Историк Леонид Максименков называет Кольцова “фактическим теневым министром печати партии, одним из главных эмиссаров сталинской дипломатии”.[627]

В редакции “Правды” у Кольцова был свой кабинет, “превосходно обставленный”, настоящая редакционная квартира из трех комнат. Перед его дверью всегда толпился народ, однако поймать Кольцова было нелегко. Он не любил подолгу сидеть за огромным столом, а чаще ходил “по редакционным помещениям разных отделов”, “по коридорам и всегда с группой сотрудников. Он был неутомимым рассказчиком, и у него всегда были слушатели”.[628]

Кольцов станет прототипом Каркова из романа Эрнеста Хемингуэя “По ком звонит колокол”: “Карков – самый умный из всех людей, которых ему приходилось встречать. <…> тщедушный человечек в сером кителе, серых бриджах и черных кавалерийских сапогах, с крошечными руками и ногами, и говорит так, точно сплевывает слова сквозь зубы. Но Роберт Джордан не встречал еще человека, у которого была бы такая хорошая голова, столько внутреннего достоинства и внешней дерзости и такое остроумие”.

Менее известно свидетельство Татьяны Тэсс[629], некогда очень популярной в Советском Союзе писательницы: “…старость никогда и не коснулась бы его – таким он был заряжен могучим, непрестанно обогащающимся током душевной энергии высокого напряжения. Он был полон страсти и вкуса к жизни, умел быть счастливым, умел помогать людям, вытаскивать их из беды, радоваться чужой удаче и чужому таланту”.[630]

Впрочем, альтруизм Кольцова не стоит преувеличивать. Он помогал тем, кто мог быть полезен ему и его делу. Он пытался помочь Владимиру Нарбуту, не побоялся принять на работу в “Огонек” опального троцкиста Самуила (Мулю) Гуревича. К троцкистам тогда в СССР относились хуже, чем к фашистам, а Муля был к тому же школьным другом Льва Седова, сына и ближайшего помощника Троцкого. В истории литературы Гуревич остался как любовник Ариадны Эфрон, дочери Марины Цветаевой, но вот что писал о нем брат Ариадны, Георгий Эфрон: “Муля работает с утра… до утра, страшно мало спит, бегает по издательствам и редакциям, всех знает, о всём имеет определенное мнение; он исключительно активный человек – «советский делец»”.[631]

Так что Кольцов и сотрудников подбирал под стать себе: не только исполнительных, но энергичных, деловых, инициативных. В этом еще одна причина успеха его проектов.

Путешествие за границу

С Валентином Катаевым Кольцов был знаком давно – тот начал печататься в первых же номерах “Огонька” весной 1923-го. По словам Эстер Катаевой, третьей жены писателя, Кольцов и Катаев даже дружили. А на Ильфа и Петрова Кольцов обратил внимание, когда прочитал “Двенадцать стульев”. Борис Ефимов вспоминал, как однажды, гуляя по курортной Гагре, он встретил Михаила в компании высокого молодого человека: “Знакомься, – сказал мне брат. – Это Остап Бендер”. Но Борис еще не прочитал романа – и не понял слова брата. А высокий молодой человек протянул руку для рукопожатия и “степенно сказал:

– Михаил Ефимович шутит. Петров моя фамилия”.[632]

Эпизод примечателен по двум причинам. Во-первых, облик Остапа Бендера почти никогда не связывают с Петровым. Однако у Кольцова именно Петров ассоциируется с Остапом. Во-вторых, интересны время и место знакомства. “Двенадцать стульев” еще не вышли отдельной книгой. Скорее всего, эта встреча произошла в первой половине 1928 года, весной или в начале лета. “Двенадцать стульев” уже печатаются в журнале “30 дней”, где их и прочитал Кольцов.

Сотрудничество Кольцова с Ильфом и Петровым в 1928-м не подлежит сомнению. “Светлую личность”, новую повесть Ильфа и Петрова, опубликовали не в “Гудке”, не в журнале “Смехач”, где они прежде печатались регулярно, а у Кольцова в “Огоньке”.

А летом 1928-го Петров отправится в заграничную поездку – в фашистскую Италию. Помимо рассказа и пары очерков, Петров упоминает поездку в двух набросках мемуаров: “Поездка за границу. Ильф остался”[633]; “Моя поездка за границу. 1928 год. СССР и капиталистический мир”.[634]

Почему остался Ильф? Во все заграничные поездки они с Петровым будут ездить вместе вплоть до смерти Ильи Арнольдовича.

Из СССР уже тогда за рубеж просто так не выпускали. Загранпоездка была или работой – или привилегией, наградой. Артисты МХАТа ездили в Европу на гастроли, успешным писателям и драматургам позволялось вести переговоры с издателями, работать с переводчиками, увидеть постановку собственной пьесы. И всё равно разрешали – далеко не всем. Благонадежный Валентин Катаев ездил в Берлин и Париж, а Михаила Булгакова за границу так и не выпустят.

А вот как быть с Катаевым-младшим? Зачем он поехал? “Двенадцать стульев” еще не выпустили отдельной книгой, не перевели ни на один иностранный язык. Может быть, Петров был корреспондентом “Гудка”? Ничего подобного. О своих итальянских впечатлениях Петров писал не в “Гудке”, а в журнале “30 дней”. Но у литературных журналов в штате обычно не бывает корреспондентов, тем более международных, и сведений, будто за границу Петрова отправила редакция “30 дней”, нет. Летом 1928-го Петров – еще не знаменитый писатель, и родственников за границей у него нет. А вот у Ильи Ильфа – были: в Париже жил его старший брат Сандро Фазини. С ним Ильф и Петров увидятся в 1933-м, когда поедут в Европу вместе.

Пока же поехал Петров один. Или не один? Он не знал итальянского. Значит, его сопровождал переводчик. Скорее всего, им был Сергей Токаревич, который даже оставит об Ильфе и Петрове воспоминания, хотя об этой поездке и не напишет. Кроме того, в очерке “Чертоза” Петров упоминает своего гида-итальянца, знающего русский язык.

А возможно, с ним поехал не только переводчик.

Итальянские очерки Петрова в 11-м и 12-м номерах журнала “30 дней” будет иллюстрировать художник Юрий Пименов, будущий автор “Новой Москвы”, одной из лучших картин 1930-х годов. Он недавно (в 1925-м) окончил ВХУТЕМАС, но уже успел прославиться удачной и актуальной картиной “Даешь тяжелую индустрию!” (1927). По времени поездки Петрова и Пименова примерно совпадают. Оба едут в Италию через Германию и возвращаются тоже через Германию. Может быть, хотя бы часть пути художник и писатель проделали вместе.

Петров провел в Берлине несколько дней, но успел составить свое представление о городе: “Москва – кирпично-красная, Берлин – стальной, блестящий. Общий тон города дает асфальт. И в дождь мокрый асфальт центральных улиц, вокзальных площадок и роскошного зеленого Тиргартена определяет цвет любимой столицы. И вот, когда разговор заходит о Тиргартене и я восстанавливаю перед