Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

Истинное лицо Конан-Дойля-спирита лучше всего открывает нам та посмертная мистификация, которую он совершил.

За много лет до смерти писатель подготовил несколько рассказов спиритического характера и передал их знакомому медиуму. Вскоре после смерти писателя на одном спиритическом сеансе друзьями писателя, убежденными спиритами, была вызвана тень сэра Артура Конан-Дойля.

— Я присутствую здесь, — объявил медиум.

Затем стол начал трещать и вертеться, и медиум продиктовал рассказ, написанный Конан-Дойлем «в царстве духов»...

Незадолго до смерти Конан-Дойль в последний раз встретился с ненавистным ему, хотя и созданным им, Шерлоком Холмсом.

Шло торжественное чествование писателя в день его семидесятилетия.

С большой речью выступил писатель Эдгар Уоллес, автор многих детективных произведений, причисляющий себя к последователям юбиляра. Он считал главной заслугой Конан-Дойля создание образа Шерлока Холмса.

Юбиляр выслушал это выступление молча. Но после речи он отвел Эдгара Уоллеса и спросил свистящим шепотом:

— Зачем вы это сказали? Разве вы не знаете, что не я создатель образа Шерлока Холмса? Это читатели создали его в своем воображении!

Конан-Дойль получал за свои книги очень много денег, но никогда не был богатым человеком. Он был щедр, и деньги, попадавшие в его руки, утекали между пальцев словно вода.

Однако его щедрость иногда носила несколько эксцентрический характер.

Однажды, возвращаясь домой после игры в гольф, он увидел бродягу, сидящего на обочине дороги и рассматривающего свои дырявые башмаки.

— Не подойдут ли вам мои? — вежливо спросил сэр Артур.

Он разулся, отдал свои башмаки изумленному бродяге и отправился дальше босиком.

Конан-Дойль умер в 1930 году, на семьдесят первом году жизни, оставив в наследство читателям семьдесят томов своих книг — романов, рассказов, памфлетов. Не все они художественно равноценны, не все дожили до наших дней.

На могиле Конан-Дойля выгравирована простая эпитафия, написанная им самим

Я выполнил свою простую задачу,

Если дал хотя бы час радости

Мальчику, который уже наполовину мужчина,

Или мужчине — еще наполовину мальчику.

ПЕРО И КИСТЬ РОКУЭЛЛА КЕНТА

У американских и канадских лесорубов есть свои собственный эпос: целая серия рассказов о легендарном дровосеке Бэниане. Он не менее легендарен, чем полные жизни герои «Илиады» и «Одиссеи», которые сражаются и путешествуют, заливаясь гомерическим смехом; чем «возлюбленный Роланд» — герой бессмертной старофранцузской песни, или суровые и величественные короли Нибелунгов. В основе всех этих сказаний, как и в подобных им подвигах Рамы, героев «Калевалы» или событиях, запечатленных в «Песне о Гайавате», лежат подлинные факты, а герои эти были некогда живыми. Но поэтическая перспектива в корне отличается от живописной: по мере того как события и герои уходят вдаль, они становятся больше, обрастают фантастическими подробностями, превращаются в полубогов. Однако сказания о дровосеке Бэниане отличаются от всякого другого эпоса тем, что они слагаются у нас на глазах, они еще не получили окончательной формы. Это чистый родник поэзии, бьющий прямо перед нами, в зеркальной воде которого отражаются сумрачные чащи скипидарно-сосновых лесов, пышные кроны темно-зеленых дубов, светлые листья буков. И, если вглядеться, сквозь эти картины, как сквозь зеркальное стекло, просвечивают стволы только что срубленных сосен, на которых еще не засохла смола, сверкающие на солнце топоры и пилы и смеющиеся бородатые лица лесорубов, веселых, как боги Олимпа.

Дровосек Бэниан был на голову выше самого высокого дерева. Он расчесывал свою бороду вырванной с корнем молодой сосной, питался сырой олениной, запивая ее прозрачной водой из водопада, который он в честь своей любимой собаки назвал Ниагарой. Когда он сердился, от его крика валились деревья. Он любил охоту и веселые шутки. Но больше всего он любил свою профессию, которую именовал Великим Делом. И его кличем, лозунгом и знаменем были слова: работать, работать, работать!..

Когда я рассматриваю картины Рокуэлла Кента, перелистываю его книги или читаю его графику, он мне чем-то — и в первую очередь неистребимой жизнерадостностью — напоминает легендарного Бэниана, особенно когда я вспоминаю, что карандашом великому Дровосеку служила свежесрубленная и остро отточенная сосна. Конец ее он закалял на лесном костре, а потом писал и рисовал ею на закопченных стенах своей пещеры, в которой смог бы уместиться добрый десяток Мамонтовых пещер!

И, быть может, поэтому лучшими из графических работ Кента мне кажутся его иллюстрации к этой американской саге. Бэниан, простодушный и лукавый, могучий и наивный, его неутомимый помощник Голубой Бык, перетаскивающий целые участки земли со срубленным лесом к реке для сплава, его веселые и верные друзья — маленькие дровосеки — каждый штрих безупречно точного резца художника живет в едином ритме с самим рисунком, в ритме, совпадающем с ритмом самой саги.

Есть еще одна особенность в этих рисунках: каждая глава повествования начинается с буквицы, изображающей самого Бэниана в разные моменты его великого труда. Вот он сгибает молодое деревцо, вот он рубит причудливо искривленный дуб, вот поваленная им лиственница запуталась кроной в ветвях стоящей рядом сосны, вот дровосек расставляет для сушки свежевыструганные доски. И во всех случаях из труда Бэниана рождаются буквы, а буквы складываются в слова, которые сливаются с рисунком, как слиты воедино в творческом облике Рокуэлла Кента живописец, график и писатель — разные и в то же время нераздельные.

«У меня всегда были идеи для картин и идеи для выражения в словах, — сказал однажды Рокуэлл Кент. — Я точно столько же писатель, сколько и художник, не потому, что я делаю то и другое как-нибудь особенно хорошо, а потому, что я мыслю и в понятиях искусства и в понятиях литературы. Пишу ли я картины и книги, оттого, что считаю, что очень мило и приятно делать картины и писать книги? Нет! Я считаю все искусство лишь побочными продуктами жизни... Мое искусство, а это значит — картины и книги, будет всегда не больше чем выражением моего интереса жить».

«Это я, господи» — так назвал он одну из своих книг, свою автобиографию, по первым словам негритянского гимна: «Это я, это я, это я, господи, стою и жажду молитвы!..» Книга эта действительно похожа на молитву и на исповедь. Кент открыто и честно рассказывает в ней, как, впрочем, и во всех других книгах, картинах и графических рисунках, о