Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

не крашеные. Со своей стороны, остров, окруженный синим океаном и белой пеной прибоя, вызывал изумление Уильяма. Но он был человек здравомыслящий, и, когда кто-то сказал ему, что море соленое, он не поддался на эту удочку.

— Почему здесь болтают, что море соленое? — спросил он однажды. — Зачем ему быть соленым?

И Рокуэллу пришлось угостить своего помощника чаем из морской воды, чтобы тот поверил в этот феномен.

По вечерам в плохую погоду, когда не было лова омаров, и по воскресеньям Кент писал картины и этюды. Он делал это неистово: ведь он чувствовал себя частью природы и он совсем не думал, что занимается искусством, — просто ему казалось, что в его лице природа познает сама себя.

Настал день, когда Рокуэлл Кент захотел узнать, что думают люди о его живописи. Он отобрал четырнадцать картин, заказал для них рамы и выставил их в одной из нью-йоркских галерей.

Рецензенты приняли выставку с энтузиазмом. Толпы людей смотрели картины. Это был настоящий успех.

Однако никто не купил ни одной работы.

3

Долгие зимние вечера Кент проводил со своими друзьми. Общество было избранным: Толстой, Тургенев, яростный и упрямый Эрнст Геккель, сварливый немец Шопегауэр, Рескин, который из-за своих акварелей казался Рокуэллу несколько женственным, американец Генри Торо и англичанин Герберт Спенсер, великий Томас Джефферсон и английские поэты Шелли, Байрон, Китс, Колридж и Вордсворт. Кроме них, присутствовала мурлыкающая кошка, которая не знала о других посетителях.

После великого нью-йоркского «успеха» кошелек Кента оказался таким тощим, что спасти художника могло только чудо. И чудо произошло.

Плотник из штата Массачусетс, Брюстер, решил поставить на Монхегане два дома для двух братьев, постоянно проводивших лето на острове. Это были не рыбацкие домики, но настоящие большие дома. Чертежи были сделаны каким-то крупным архитектором, но Брюстер не умел читать чертежей и обратился к Кенту.

Работа была трудной. Нужно было не только строить, но и рассчитывать. Работа затянулась до осени, но добротные и ладные дома — с водопроводом и канализацией — были построены. Они и сейчас стоят на острове Монхеган.

В этот год, зимой, Кент познакомился с чудесной девушкой, высокой и застенчивой, и, может быть, поэтому, особенно прекрасной, — Кетлин Уайтинг. Ей еще не исполнилось семнадцати лет, но Рокуэлл все же решил на ней жениться. Не хватало немногого: денег, постоянной работы и достаточно просторного дома.

Лето выдалось сухое и во всех отношениях жаркое. Рокуэлл вскопал огород — самый большой на Монхегане — и стал строить одновременно два дома: один для своей матери, другой — по заказу. Свой дом он расширил, пристроил к нему веранду, откуда открывался вид на гавань, и сделал стойки и решетчатые переплеты, по которым мог бы виться дикий виноград.

Кент был уже квалифицированным плотником и зарабатывал по два доллара в день. Однако скопить двести пятьдесят долларов, которые он обещал невесте, было нелегко. Кроме этой лихорадочной работы, в нем жила неистребимая потребность рисовать, и он ухитрялся ее удовлетворять до и после работы. Кент шутил, что он представляет собой мощный двигатель в несколько лошадиных сил!

Наконец работа была закончена. Оставались, по мнению Кента, совершенные пустяки. Нужно было разостлать ковры и дорожки, застелить постели, наполнить керосином лампы, прочистить в них стекла и подрезать фитили. В начищенную до блеска плиту нужно было заложить дрова и подвинуть поближе спички в металлической коробке. До свадьбы оставалось всего девять недель.

Наконец желанный день наступил. Преподобный Эрл Девис возгласил: «Возложенной на меня гражданской властью объявляю вас мужем и женой!..»

После свадьбы Рокуэлл Кент с жаром принялся за живопись. Они жили на скромной ферме в Беркмире. Художник влюбился в идущие круто вверх обработанные поля, тучные пастбища, холмы, увенчанные рощами, леса, деревушки и церковные шпили. Его пленяла прелесть весны, жар лета, пышная и мрачная красота осени и жестокая сила зимы, превращавшая весь мир в мрамор. Он писал, влюбленный в голубые тени, в блистающие облака, в свет, обволакивающий предметы, и в Кетлин. Он получил место чертежника у одного архитектора. Хозяин был приятный, плата хорошая, а то, что на работу приходилось ездить верхом за восемь миль, нисколько его не огорчало.

Весна в Беркмире была для молодых супругов лишь репетицией. Вторую весну, уже втроем — Рокуэлл, Кетлин и маленький Рокуэлл Кент-третий, — они встретили на Монхегане. Недолго они жили в своем уютном домике. Вскоре они переехали на лоно природы. Их имуществом были одеяла, котелки, сковородки, запас провизии, десять больших холстов и, конечно, краски. У подножия скалы они сделали постель из ветвей пихты и развели костер. Они сидели и рассуждали о том, почему люди живут в домах, а не на лоне природы. В этот момент пошел дождь, и Кенту срочно пришлось строить дом. Он был мал, но очень красив, так как сделан он был из холстов художника, и поэтому снаружи украшен живописью...

Это был год счастья и живописи. Лучше всего писалось в безоблачные и ясные ветреные дни, когда океан темно-синим треугольником врезался в золотистый горизонт. Потом небо из золотистого постепенно становилось изумрудным, потом — синим и, наконец, темно-фиолетовым, когда даже днем можно было видеть луну, а при наличии воображения и звезды...

Но семья состояла уже из трех человек, с перспективой дальнейшего увеличения, а Рокуэлл Кент не получал как художник ничего, кроме похвал. Тогда вместе со своим товарищем по художественной школе — Джулиусом Гольцем он решил открыть подобную школу на Монхегане. Джулиус был некрасивый, неуклюжий, неряшливый, неловкий человек. У него все валилось из рук, но его любили и уважали товарищи. Кент был очень удивлен, когда обнаружил, что имеется пятнадцать, а то и двадцать человек, которые готовы были платить по десять долларов в месяц двум молодым художникам, чьи картины никто не хотел покупать.

Рокуэлл Кент всю жизнь неуклонно стремился на север. Он родился и провел детство на берегах Гудзона, в штате Нью-Йорк, среди невысоких холмов Уэстчестера, потом несколько лет прожил в суровых горах Нью-Хемпшира, в Новой Англии. Островок на Атлантике — суровый гранитный массив, поросший хвойным лесом, был тем местом, где формировалась его зрелость. Теперь он мечтал о более высоких широтах: суровых, несколько мрачных, но мужественных.

На этот раз его целью стал остров Ньюфаундленд.

Пышная красота осени Массачусетса сменилась скромными осенними красками штата Мэн, где лишь белые стволы облетевших берез сверкали на фоне голубых озер и темных елей. Поезд вез Кента на север. Он любил Америку, ее