Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

предложение, тем больше Рокуэллу нравилось разбираться во взаимосвязях отдельных его частей, повторять их вслух, чтобы, как ему казалось, сок проникал до самой маленькой веточки и питал ее... Это была интеллектуальная каллиграфия, откуда родился стиль писателя Рокуэлла Кента.

Для подготовки к поступлению в Колумбийский университет Рокуэлла Кента зачислили в одну из лучших в стране школ, имени Хорэса Манна. В ней были первоклассные лаборатории и мастерские. Школа была очень современной по духу, а в те годы дух современности означал совместное обучение. Воспитанные в мужской школе-интернате мальчики, чья воинственная нетерпимость жестоко противоречила их же собственным желаниям, образовали небольшую группу женоненавистников, которые, намеренно избегая общения с отвратительным противоположным полом, мрачно теснились на задних скамьях, с презрением наблюдая, как нелепо трепыхались поднятые девичьи руки, стремясь продемонстрировать готовность ответить на любой вопрос...

Трудовое воспитание, полученное в этой школе, сыграло важнейшую роль в жизни Рокуэлла Кента и научило его уважать мастерство. Какую радость он испытывал, какую гордость ощущал, творя вещи! Это было необходимым условием для его работы в любой области искусства.

Семья, состоящая из шести человек, с точки зрения своего живого веса и, следовательно, по количеству потребной ей пищи, стала слишком велика для тощего кармана Сары Кент. Поэтому вся семья работала, пуская в ход все врожденные и благоприобретенные таланты. Ведь, кроме пищи, нужно было оплачивать обучение в школе (здесь Рокуэлл не был ни стипендиатом, ни интерном), недешево стоили ежедневные поездки в школу — за двадцать пять миль, туда и обратно. Кроме того, необходимы были учебные пособия. Но юность не думает о таких пустяках, как житейские трудности.

Мать молодого Рокуэлла и тетушка Джо усердно стряпали, пекли пироги и торты, делали конфеты, кроили и шили, вязали и делали кружева, наклеивали и склеивали. Кроме того, они рисовали и писали красками. Иногда тетушке удавалось продать какую-нибудь картину, но чаще она получала заказы на различные мелочи, вроде именных карточек для рассаживания гостей за столом или «художественных» меню. Потом они приобрели печь для обжига фарфора. На тарелках, чашках и блюдцах, на чайниках и кофейниках, на подносах и пудреницах, на коробках, на оправах ручных зеркал и на щетках стали появляться фигуры в стиле Ватто. Рокуэлл, которому еще не исполнилось шестнадцати лет, стал чем-то вроде младшего компаньона этой «фирмы».

Только его специальностью были не фигурки в стиле Ватто, а голландские ветряные мельницы, английские коттеджи и уютные сельские пейзажи, писанные в синих тонах...

Когда Рокуэллу исполнилось шестнадцать лет, на семейном совете было решено, что он достаточно вырос, чтобы пойти работать. Так началась его карьера «финансиста»: за три доллара в неделю он поступил в Территаунский национальный банк. Он исполнял обязанности рассыльного, младшего клерка, счетовода, письмоносца, привратника. Кроме того, приходилось перед заклеиванием лизать сотни конвертов, что вызывало у мальчика сильнейшую тошноту.

Диплом школы имени Хорэса Манна давал право поступления в Колумбийский университет без экзаменов. Все окончившие школу получили дипломы за исключением двух: Кемпбелла и Кента. Кемпбелл, правда, получил рекомендацию, как достойный кандидат в университет, Кент же должен был удовлетвориться справкой о том, что он прошел полный курс по физике. Почему по физике? По-видимому, потому, что из-за болезни учителя курс этот едва был начат. Рокуэллу пришлось поступить в школу Вудбридж, где он получил рекомендацию и сдал экзамены в Колумбийский университет по всем предметам.

2

Высокий костлявый юноша из Территауна избрал своей будущей специальностью архитектуру: он рисовал, как ему казалось, всегда, рука, завоевавшая золотую медаль за каллиграфию, была твердой и верной. Кроме того, он хотел учиться, а для этого нужно было получать стипендию. У него поэтому была своя собственная система подготовки к экзаменам. Он нашпиговывал голову необходимыми знаниями и накануне экзамена, чтобы систематизировать эту умственную начинку, составлял иллюстрированный перечень фактов, который заучивал наизусть. Эти живописные письмена, рисунки и диаграммы мгновенно возникали в памяти, когда он выходил к доске, и юноша буквально читал их. Поэтому он все годы пребывания в университете получал неплохую стипендию. Это дало ему возможность летом серьезно изучать живопись в специальной школе.

Величайший перелом в жизни Кента произошел в день открытия художественной выставки в Филадельфии. В поезд на Филадельфию сел нью-йоркский студент-архитектор, обратно ехал другой человек — художник, поклонник Искусства с большой буквы. «Если эти люди художники, — сказал он сам себе, — значит, и я художник»...

Упрямый как мул или, лучше сказать, как осел, Рокуэлл Кент решил бросить занятия архитектурой и отказался от диплома и вместе с ним от обеспеченной карьеры. Объяснение с семьей было драматичным: мать и тетка плакали и предсказывали юноше неминуемую нищету. Но именно с этого дня Рокуэлл Кент стал тем человеком, которого знают во всем мире и о ком пишут книги.

Историк литературы Луис Антермейер много лет спустя так написал о нем: «Рокуэлл Кент, вероятно, самый разносторонний человек, какой живет на свете. Но когда я написал эти слова и вспомнил все виды деятельности Кента, моя, сентенция звучит, пожалуй, слишком слабо. Кент как личность сложен и многолик; иногда (вопреки физической очевидности) я подозреваю, что он вовсе не личность, а некая Организация — возможно Соединенные и Объединенные Предприятия Рокуэлла Кента! Я знал его как живописца, памфлетиста, поэта (наедине с собой), государственного деятеля (не слишком удачливого!), пропагандиста, лектора, исследователя неведомых стран, архитектора (он переделал заново мой дом в Адирондакских горах), бурильщика, фермера, разводящего датских коров, иллюстратора, рисовальщика шрифтов, ксилографа («гравера на дереве» — для непосвященных!), друга и всеобщего возбудителя. Обо всех этих его способностях много писали, придав им даже легендарные пропорции»...

Но этот перечень далеко не полон: ведь Рокуэлл Кент был еще и моряком, штурманом, коком, плотником, рыбаком, плакатистом, карикатуристом, литографом, керамистом, медальером. И, наконец, он известный борец за мир, президент Национального американского комитета американо-советской дружбы.

Учителем Кента был замечательный художник-реалист Роберт Генри — обаятельный человек, тонкий и изящный мастер. Но больше Рокуэлл Кент учился у самой природы. Еще юношей он так остро и так полно воспринимал красоту и чувство это было таким глубоким, что на глазах его невольно появлялись слезы, которых он не стыдился. Река Гудзон, холмы и скалы, озаренные светом раннего утра, которые он видел из окна своего дома, четкие очертания судов в порту, башни, купола и храмы Территауна, сверкавшие в прозрачном воздухе, наполняли его душу смятением. А по вечерам, когда он возвращался с нью-йоркского поезда и глядел на лежащие в золоте заката холмы Уэстчестера, в его памяти