Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

свое состояние, как это было у Гиппарина, и принципиальное убеждение в превосходстве тирании (монархии) над республиканскими формами правления, как это было у Филиста. Однако самый факт образования влиятельными гражданами антиреспубликанского заговора и создания ими партии личных приверженцев, “друзей” тирана, не подлежит сомнению.

Вернемся, однако, к тому собранию, на котором состоялось первое выступление Дионисия (Диодор, XIII, 92, l сл.). Его демагогия имела успех: распаленный его речами народ немедленно отрешил от власти прежних стратегов во главе с Дафнэем и избрал новых, в их числе Дионисия и, может быть, также Гиппарина. Успех окрылил Дионисия, и он энергично продолжал начатое восхождение, совершенно осознанно и последовательно добиваясь тиранической власти.

С самого начала он отказался сотрудничать со своими коллегами, очевидно потому, что большая часть их не была его сторонниками. Он не являлся на их заседания и вообще никак с ними не общался. Одновременно он делал все для того, чтобы дискредитировать и эту новую коллегию, распуская слухи об их связях с карфагенянами. Народная масса, зачарованная его демагогическими речами, продолжала слепо верить ему как своему вождю и заступнику-простату, однако”почтенные” граждане подозревали его цели и при каждом удобном случае, на всех сходках поносили его как злейшего врага.

Очевидно, как и в случае с Гермократом, сопротивление возникающей тирании исходило в особенности от аристократической верхушки, точнее говоря, от ее большинства, но отнюдь не от народной массы. Чтобы противостоять этим оппозиционно настроенным “почтенным” гражданам и вместе с тем не быть зависимым от прихотей изменчивой в своих настроениях толпы, т. е., как правильно подчеркивает Г. Берве, чтобы встать над обеими традиционными социально-политическими группами в полисе,[32] Дионисию важно было укрепить партию своих личных приверженцев. С этой целью на одном из народных собраний, посвященных подготовке к войне с карфагенянами, Дионисий под предлогом консолидации сил провел решение о возвращении изгнанников.

В самом этом решении ничего необычного не было; так нередко поступали греческие полисы в условиях большой внешней опасности (ср., например, решение афинян об амнистии изгнанников накануне вторжения персов в 480 г. до н. э.). Однако эта, как казалось, весьма оправданная мера по существу таила в себе большую опасность для Сиракузской республики, ибо среди изгнанников большинство в данном случае несомненно составляли те, кто в свое время был осужден за участие в выступлении Гермократа. Эти люди и раньше были связаны с Дионисием, а теперь тем более, как он правильно рассчитывал, они должны были составить его личную партию и из благодарности за возвращение, и потому также, что лишь через него они могли надеяться получить обратно конфискованное имущество и отомстить врагам.

Как демагогу, метящему в тираны, Дионисию было мало, однако, обзавестись в городе свитою друзей. Важно было установить еще прочную связь с войском, подчинять его своему влиянию, сделать его послушным своей воле. Случай скоро помог Дионисию сделать важный шаг в этом направлении. Из Гелы прибыло послание с просьбой ввиду грозящего наступления карфагенян прислать вдобавок к уже ранее отправленному сиракузянами отряду под командованием спартанского кондотьера Дексиппа новое солидное подкрепление. В Гелу был отряжен с отрядом в 2000 пехотинцев и 400 всадников Дионисий (очевидно, в начале 405 г.). Он застал в Геле гражданскую смуту — богачей в распре с народной массой, что, весьма вероятно, было связано не только с общим накалом социальных противоречий, но и, более конкретно, с трудностями содержания воинов Дексиппа, которым сиракузское правительство задерживало выплату жалования.

Дионисий решительно вмешался в эти распри, выступил в народном собрании гелойцев с обвинениями по адресу богачей, добился их осуждения и казни, а из конфискованного у них имущества выплатил задолженные суммы воинам Дексиппа. Одновременно он обещал и тем воинам, которые прибыли с ним из Сиракуз, что добьется для них удвоения назначенного им от казны жалованья. Таким образом, он сильно расположил к себе солдат как гарнизона в Геле, так и своего собственного отряда, который он привел из Сиракуз. Он пытался даже Дексиппа перетянуть на свою сторону и сделать участником своих интриг, однако встретил здесь отказ.

Между тем народ в Геле, в восторге от всего содеянного (может быть и от того также, что ему перепала часть конфискованного у богачей имущества), в особом постановлении почтил Дионисия как восстановителя свободы и со специальными послами отправил текст этого постановления для зачтения в Сиракузы. Чувствуя за собой поддержку солдат и рассчитывая на впечатление, которое должны были произвести на народную массу в Сиракузах прокламации гелойских посланцев, располагая, кроме того, уже значительной партией личных приверженцев, Дионисий решил, не откладывая, добиваться для себя в Сиракузах единоличной власти. Пообещав гелойцам вскоре вернуться с еще большим войском для защиты их от вторжения карфагенян, он отправился вместе со своим отрядом обратно в родной город.

В Сиракузах в день возвращения Дионисия давали театральное представление, но никто из присутствовавших в театре и не подозревал, что вечером им уготовано стать зрителями и одновременно участниками еще одной великолепной постановки. Как искусный актер рассчитал Дионисий свой новый выход и превосходно провел всю сцену. Он появился в городе как раз в тот момент, когда толпа народа выходила из театра. К нему бросились, стали расспрашивать о карфагенянах. Он отвечал народу, что злейшие враги — не вне города, а внутри. Это нынешние руководители государства; они расхищают общественное достояние, оставляя воинов без жалованья, и не обращают никакого внимания на грозные приготовления врагов. Он, Дионисий, и раньше знал, почему они так поступают, теперь же он располагает на этот счет совершенно точными сведениями. Дело в том, что и к нему самому командующий карфагенской армией Гимилькон обратился с призывом, если не присоединиться прямо, то, по крайней мере, не мешать, поскольку, мол, остальные его коллеги и так уже запродались карфагенянам. Ввиду всего этого, патетически заключил Дионисий, он слагает с себя обязанности стратега, “ибо — цитируем переложение его речи у Диодора — ему невыносимо, чтобы, в то время как другие продают отечество, он один и разделял опасности вместе с гражданами, и рисковал прослыть участником этого предательства”.

Сцена удалась. Народ разошелся по домам с тягостным чувством. На следующий день было созвано народное собрание. Дионисий выступил уже с формальным обвинением против своих коллег и своей речью до крайности возбудил раздражение народа против стратегов. В конце концов кто-то из присутствующих закричал, что надо тотчас же назначить Дионисия стратегом-автократором. Нечего дожидаться, пока враги подойдут к самым стенам города; надо немедленно возложить все руководство военными делами на одного способного стратега. Ведь и в прежнюю войну победы над карфагенянами