Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

Мирский набрал полную грудь свежего воздуха, шумно выдохнул, украдкой глянув на калитку. Нет, отступать слишком стыдно и несолидно. Он изобразил привычный poker face, коротко кивнул Северскому и, придерживая саблю, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье, разглядывая интерьер автомобильчика, который в XXI веке видел только в мотор-музее.

Холодная тяжесть оружия неловко упёрлась в бок и это касание как-то успокоило и даже вдохновило артиста — оружие вообще всегда действует на мужчин лучше валерианы и психологов.

— Ну что, Дэн, let’s start this adventure, — прошептал Мирский, поправляя свою амуницию.

Ахиллес появился следом, застёгивая на ходу поясной ремень и поправляя лямки солдатского вещмешка. Лицо его было суровым и спокойным, как у человека, который слишком долго жил бок о бок с опасностью и потому перестал удивляться её близости. Он тоже кивнул поручику, но не так, как Мирский, а больше изобразив поклон. Кряхтя, полез на заднее сиденье, проверяя, не цепляется ли револьвер за полы одежды, опустился на мягкую кожу, чувствуя себя не в своей тарелке от того, что не он на этот раз везёт господ, а они — его.

Все слова был сказаны накануне. Старый моряк рассказал Дэну про своего сослуживца, крымского татарина, жившего после отставки в Бахчисарае, которого он называл другом с той редкой и твёрдой уверенностью, какую дают только годы совместной службы и испытания, пережитые плечом к плечу в тесноте матросского кубрика и во время изматывающих утренних вахт, называемых собачьими.

Даниил распределил оружие. Маузер и браунинг легли в кобуру и карман с осязаемой тяжестью, от которой сразу менялась осанка и походка, а когда холодный бок сабли скользнул вдоль тела, цепляя ткань, Мирский почувствовал себя участником жестокой и очень личной войны. «Вендетта по-корсикански» — вспомнил он почему-то название какого-то древнего фильма, в этом времени не существующего даже в проекте.

Кольт Мирский отдал Ахиллесу. Тот принял револьвер так, как принимают хорошо знакомую вещь — без восторга, но с благодарностью. Ахиллес обращался с револьвером так, словно тот был продолжением его собственной руки, частью старой службы, где всё решали привычка, выучка и мгновенная реакция. Пальцы его привычно легли на рукоять, оценив удобный хват и внушительность оружия. Отставной боцман мельком проверил барабан, взвесил пистолет на ладони и коротко кивнул: — Добре.

Он также, как и Мирский с утра был бледен, сутул, но в глазах его жила тот особый азарт, который просыпается у старых волкодавов перед охотой, когда тело уже сдает, а душа всё ещё помнит, как надо гнать добычу по флажкам. Мирский на мгновение обернулся и задержал на нём взгляд. В груди поднялось странное, болезненное чувство: признательность, смешанная с тревогой. Старик шёл с ним не потому, что был обязан, а потому что к такому обязывало его личное чувство справедливости, которую попрали и он моет помочь её восстановить. Такие люди особенно дороги в опасный час и особенно уязвимы, потому что решив действовать по совести, они не берегут себя, считая свою жизнь и здоровье второстепенными по сравнению с целью и принципами, переступить которые не в состоянии даже под страхом смерти.

— Тяжело будет, — то ли спросил, то ли констатировал Ахиллес.

— À la guerre comme à la guerre (на войне, как на войне), — ответил Дэн и услышал, как одобрительно хмыкнул на его реплику поручик.

Мотор вздрогнул, зарычал, машина медленно тронулась с места. Дом Ахиллеса остался позади — тёмный, безмолвный, словно чужой. Впереди лежала дорога на Инкерман, потом поезд, потом Бахчисарай, где в чужом доме жил чужой для него, но свой человек для Ахиллеса, а там, за этой цепочкой пунктов, даже смутно не угадывалась хоть какая-то ясность насчёт этой невозможной взбалмошной девчонки, резкой, колкой, но при этом до невозможности обаятельной.

Мирский сидел, глядя сквозь переднее запотевшее стекло на бегущие назад силуэты деревьев и заборов, и чувствовал, как внутри него постепенно сходит напряжение последних часов, уступая место холодной, собранной решимости. Назад дороги уже не было, да он и не искал её. Дорога была впереди — длинная, скользкая, полная неизвестности, но пока рядом сидели Ахиллес, пока Северский вёл машину уверенной рукой, у этой дороги оставался шанс оказаться вполне удачной.

Машина шла ровно. Никто не торопился начать разговор и вываливать на попутчика мысли, которые каждый предпочитал держать при себе. За стеклом проплывали чёрные контуры окраин Севастополя, редкие огни, глухие силуэты построек, и всё это было похоже на чужую, плохо освещённую декорацию, за которой Мирскому опять чудилась привычная студийная площадка, гримёрки, пресс-подходы, карамельный раф и всё-всё-всё остальное, уже какое-то бесконечно далёкое, словно сон или книжные фантазии.

— Вот чёрт! — вдруг неожиданно громко даже для себя воскликнул он, вспомнив про свой последний визит к адмиралу и его распоряжение.

Северский дёрнул руль, машина вильнула. Он начала тормозить, с тревогой посматривая на Дэна

— Забыл что-то?

— Да нет, — поморщился Мирский, — просто сегодня по распоряжению Новицкого я должен прибыть на подлодку «Краб»…

Автомобильчик, тарахтя на холостых оборотах, съехал обочину и остановился. Северский обернулся к Даниилу, не убирая руки с руля.

— Так что, не едем? — выжидательно спросил Северский.

Мирский молчал.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, как человек, у которого внезапно прихватило живот. Внутри него будто одновременно тянулись в разные стороны два невидимых стальных каната: один — к строгому, вечно раздраженному адмиралу, от которого критически зависела его легализация в этом мире, другой — к девчонке которая не укладывалось в устав службы начала ХХ века, также, как она не помещалась в его светскую жизнь начала века XXI-го.

И от этого внутреннего расщепления Мирскому стало физически дурно. Казалось, в груди у него не сердце, а тонкий компас, потерявший магнитный полюс. Куда ни повернись — везде непривычный для него выбор: либо манкировать служебным долгом с неизвестным результатом, либо предать живого человека. Он вспомнил вдруг, как однажды в одной из сцен перед телекамерой кто-то сказал ему почти с издёвкой: «Нельзя служить двум господам». Тогда это казалось красивой фразой из книги, а теперь стало похоже на камень на распутье — налево пойдёшь, коня потеряешь, направо… Ну и так далее.

Он посмотрел в лобовое стекло, где тускло отражалось его собственное лицо, и ему почудилось, будто это лицо принадлежит не ему, а какому-то другому человеку — усталому, загнанному, уже заранее виноватому.

«Человек создан не для поражения», — мелькнуло у него где-то в глубине