Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

науки превратилось в самоцель и заслонило бы собой действительную задачу и действительную работу: изучение эмпирически данного нам объекта. И кроме того, я абсолютно убежден, что действительное изучение мыслей классиков возможно только при непрестанном соотнесении их понятий с действительностью, только при самостоятельном исследовании объекта. Чтобы глубоко понять Гегеля, надо прежде всего исследовать, анализировать реальную мыслительную практику. Без этого можно усвоить в лучшем случае гегелевскую терминологию, но никак не его мышление. И потом, нельзя забывать, что при таком исследовании определяющим должна всегда оставаться сама действительность, а не те или иные высказывания авторитетов. Это значит, что с самого начала должна быть взята установка на создание новых понятий, более соответствующих действительности.

Спорить о каких-либо вопросах с людьми, придерживающимися второго направления в исследовании, невозможно. Выходит, например, Межуев и говорит: нужно исследовать категории, нужно заниматься «категориальной логикой», а вы этим не занимаетесь. Может быть, это действительно так, может быть, нужно заниматься именно и в первую очередь категориальной логикой, может быть, мы ей не занимаемся, а может быть, мы занимаемся именно ей. Все это нужно серьезно обсудить и выяснить. Но как это можно сделать, когда Межуев не может сказать, что такое категория, он не может сказать, что он понимает под этим словом. И, что удивительно, в такое же положение попал Давыдов. Говорит, что нужно заниматься категориальной логикой, а на вопрос, что он понимает под категорией, отвечает, что он вообще не любит давать определений. В конце концов после многочисленных вопросов Межуев дает перечисление: категория — это единичное и общее, случайность и необходимость и т. п. Но это же детский разговор. Проблему, поставленную Гегелем как проблему единичного и общего, мы признаем, правда, в другой форме — как проблемы вещи и свойства, целого и части, элемента и связи и т. д. и ей мы занимаемся[105]. Но даже если бы мы не признавали этой проблемы и других, перечисленных Межуевым, то это еще совсем не доказывало бы, что мы вообще не занимаемся тем, что они называют категориями. Это доказывало бы только то, что мы не занимаемся гегелевскими категориями и не признаем гегелевского понимания категорий. Может быть, мы занимаемся именно категориями, категориальной логикой. Но этого нельзя выяснить, потому что сам Межуев не может сказать, что он понимает под категориями. Как это возможно? — спросите вы. Это не только возможно, это вполне естественно для людей, изучающих не эмпирически данный объект, а высказывания об объекте.

Гегель изучал объект, и у него термин имел смысл и определенное значение в системе применяемого им расчленения объекта. Межуев никакого эмпирически данного материала не изучает, он изучает Гегеля, но усваивает оттуда не понятия, а одну терминологию. Поэтому он и не может ответить на вопрос, что такое категория, о которой он постоянно говорит; а перечисляет те стороны мышления, которые исследовал и выделил в своей системе логики Гегель. Это и есть для него категории. Ну, а что делать дальше? Дальше остается только одно — и, надо прямо сказать, довольно скучное занятие — во-первых, искать все новые и новые «подходящие» примеры для гегелевских понятий, во-вторых, насильственно втискивать новый мыслительный материал, новые стороны мышления в прокрустово ложе гегелевских понятий. И надо прямо сказать, что ни то ни другое не имеет ничего общего с действительной наукой. Этот путь не для нас. Если мы хотим заниматься действительной наукой, нам надо обратиться, прежде всего, к какому-либо эмпирическому материалу, к современной мыслительной практике.

2. Второй вопрос, на котором я хотел бы остановиться, это вопрос об отличии точки зрения, изложенной в докладе, и теории номинализма. (Это по поводу замечания Е. К. Войшвилло.)

Если воспользоваться здесь выражениями Л. С. Выготского, можно сказать, что в истории науки все попытки решить проблему взаимоотношения языка и мышления колебались всегда и постоянно от самых древних времен и до наших дней между двумя крайними полюсами — между отождествлением и полным слиянием мысли и языка и между их столь же абсолютными, столь же полным разрывом и разъединением[106]. Если под номинализмом понимать первую крайнюю точку зрения, то дать ответ очень просто. Это была ошибочная концепция и точка зрения; изложенная в докладе не имеет с ней ничего общего. Там мышление просто отрицалось, здесь же утверждается, что мышление и язык это разные «вещи», что знаки сами по себе не есть понятия, что мышление есть особая деятельность, отличная от речевой деятельности вообще и от процессов речевой коммуникации, в частности, что процессы мышления должны выражаться в особых абстракциях, которые не имеют ничего общего с абстракциями, в которых мы исследуем знаки языка и т. д. и т. п.

Но точно так же, как ошибочную мы должны были бы охарактеризовать и вторую крайнюю точку зрения, разделяющую язык и мысль, и в этой связи мы должны были бы реабилитировать номинализм. Его решение было ничуть не более ошибочно, чем противоположное.

В чем же состоит действительное решение вопроса? На наш взгляд, это решение состоит в последовательном проведении введенного нами различения знания и процессов познания. Нам кажется, что если удается последовательно провести это различение, то противоположность между указанными двумя точками зрения будет снята. И в этом плане предлагаемое нами решение согласуется с общим принципом разрешения антиномий: вводится такое различение, которое снимает противоречие, делает оба утверждения совместимыми. Если мы берем мышление как знание, то оно выражается в знаках языка (и вообще в символике), и ничего другого нет. Если мы берем процесс познания, то он отличен от языка вообще и от процесса языкового общения, в частности; даже более того — не имеет с ними ничего общего. Таким образом, как первая точка зрения на проблему взаимоотношения языка и мысли — номинализм, так и вторая точка зрения были одинаково неправы или, если хотите, одинаково правы, и их противоположность снимается вводимым разделением мышления на знание и процесс познания.

3. В этой связи я хотел бы сказать несколько слов о возражениях Маркуша против этого различения. В абстрактной форме я готов согласиться с тем, что в некоторых случаях расчленение мышления на образы, знание и процессы, деятельность, познание может оказаться ненужным. Как и всякий другой способ расчленения, это расчленение носит односторонний характер и необходимо для решения вполне определенных задач. Вполне возможно, что в логике могут возникнуть такие задачи, когда это расчленение окажется не только ненужным, но, возможно, даже и вредным, но я пока таких задач не знаю, и никто из выступавших с критикой их не указал. Более того, как это правильно показал Мамардашвили, Маркуш, критиковавший это