Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

в том, что царь и его «главный соратник» мыслили и чувствовали одинаково. Но Меншиков пережил Петра – и ему уже нельзя было делать тех ошибок, которые, хотя и прежде имели сложные последствия, не становились фатальными для Светлейшего при жизни его друга-императора. А вот первая же крупная политическая ошибка Меншикова без Петра привела, как вы увидите, к трагедии.

Но пока вернемся в 1718 год. Царевич Алексей перевезен в июне в Санкт-Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Царевича пытают в застенке в присутствии царя, Меншикова, Апраксина, Шафирова, Якова Долгорукова и еще нескольких сподвижников Петра.

16 июня Петр передает светскому суду полномочия рассматривать дело Алексея как любого другого подданного, обвинённого в измене. 24 июня (5 июля) – снова под пыткой – царевич признался: да, говорил своему духовнику, что желает смерти отцу. Этого достаточно, чтобы в тот же день вынести приговор.

Суд состоял из 127 человек – это сенаторы, министры, генералы. Они «единогласно и без всякого прекословия согласились и приговорили, что он, царевич Алексей, за вышеобъявленные все вины свои и преступления, главные против государя и отца своего, яко сын и подданный его величества, достоин смерти». Первым на листе с подписями членов суда стоит имя А. Д. Меншикова.

Он еще раз – может быть, в самом страшном деле своей жизни – подтвердил свою безоговорочную преданность делу Петра. Именно он подал пример всем остальным соратникам великого государя. И все единодушно последовали за губернатором Санкт-Петербурга и Ингерманландии, героем Северной войны.

Петр, конечно, не желал, чтобы казнь совершалась публично, при стечении народа: невозможно же пролить царскую кровь на эшафоте публично. Существует версия об удушении царевича, имевшая хождение в многочисленных списках во второй четверти XIX века, то есть после смерти самого Петра.

Последний диалог Петра с сыном царевичем Алексеем в Петропавловской крепости в присутствии Меншикова и ближних сподвижников. 1718 год

Самого же Меншикова «дело Алексея», очевидно, сильно потрясло – вскоре его свалил очередной, наиболее тяжелый приступ хронической болезни легких. Обострение болезни в этот раз длилось намного дольше прежнего. В 1719 году тяжелый приступ повторяется, и Петр чуть ли не насильно отправляет Александра Даниловича лечиться на воды. При этом ехать куда-то далеко, за границу, Светлейший князь отказывается. Он отправляется в Карелию, где недавно открыты железистые минеральные источники.

Между прочим, открытие произошло так: зимой 1714 года молотобоец Кончезерского железоплавильного завода, подведомственного Меншикову, Иван Рябоев, «скорбевший сердечною болезнью», шел с возчиками «болотной руды». Услыхав журчание, слез с саней, из последних сил отправился на звук и рассмотрел в снегу незамерзающий родник. Испил из него и «тут почуял облегчение великое». О своем чудесном исцелении Иван поведал управляющему завода, тот передал информацию священнику, отвечающему, по разумению молотобойца, за чудеса, а тот – коменданту Олонецких горных заводов Виллиму… Так известие дошло до Меншикова, который сразу отписал Петру, что его «указ на поиск вод на манер европских и французских вод железистых исполнен».

Лечащий врач Петра Роберт Эрскин в октябре 1717 года отправил для исследования «олонецкого источника» своего помощника Блументроста (впоследствии тот стал первым президентом Петербургской Академии наук). Сделав химический анализ воды, медик «зело хвалил» открытие Рябоева. По причине повышенного содержания в этой воде железа решено было назвать ее «марциальной» (в честь одетого в железные доспехи бога войны Марса и в память русских побед на Северной войне).

Меншиков спешно отправляет в Карелию главного хирурга военного госпиталя Санкт-Петербурга Антония Ревенеля с указанием «следствовать оное водяное действо над людьми». Вернувшись в Петербург только в 1718 году, хирург отчитался перед губернатором научным сочинением «Подлинные дознания о действе марциальныя кончезерския воды разными человеки, изыскано херургием Ревелином, 1718 г. в месяце генваре». Это сочинение содержит восторженные и подробные описания благотворного воздействия марциальной воды.

В итоге к лету 1718 года недалеко от источника был выстроен деревянный дворец для приезжавших. Первыми опробовали этот первый на Руси санаторий сами Петр и Меншиков. Этот северный санаторий так и назвали – Дворцы. Рябоев был награжден тремя рублями и особой грамотой, освобождавшей Ивана и все его потомство от любых налогов.

«Прибыток весьма умерен»

Начало судебных преследований князя Меншикова автор его прижизненной биографии связывает с анонимными доносами. И здесь Меншиков – далеко не исключение. Доносы Петру поступали практически на всех его высших соратников – и на генерал-адмирала Апраксина, и на фельдмаршала Шереметева, и на генерала Брюса… В этих кляузах им вменялись в вину и злоупотребления властью, и кумовство, и казенные растраты. Впрочем, придворные интриги не затихают ни на миг во все эпохи и века – это не хорошо и не плохо, такова природа любой государственной власти.

Мне возразят, что ни Апраксин, ни Шереметев не были замешаны, в отличие от Меншикова, в финансовых махинациях. Так говорили советские историки. Но минутку! То, что считалось финансовыми махинациями в СССР, когда сажали за безобидную валютную операцию, в современной России – вообще не преступление. Все, как видите, относительно.

Тем более что есть свидетельство человека, лучше понимавшего свое время и хорошо знавшего нравы крупнейших персон эпохи. Имею в виду такого «птенца гнезда Петрова», как генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский, прошедший такой же примерно путь, как и Меншиков, с которым постоянно враждовал. Славен он был не только исполнительностью и инициативностью, но и несдержанностью в речах, и не только «под парами», к чему был привержен. Когда Петр требовал от Сената принять закон, по которому всякий, укравший у государства больше, чем стоит кусок веревки, был бы на веревке и повешен, со свойственной ему прямотою Ягужинский не побоялся бросить государю, что тогда-де у него и подданных не останется, поскольку «все мы воруем, кто больше, кто меньше».

Ягужинский не солгал. Многие правительственные чиновники руководствовались по большей части не интересами государства, а желанием личной наживы.

Особенно надежным способом обогатиться было участие в снабжении действующей армии, благо, воевала Россия много. В то время доставка собранной по деревням провизии и других материальных ресурсов для войск, раскиданных в пространстве, было очень непростым делом из-за огромных расстояний. Для бесперебойного снабжения армии на казенные поставки была установлена повышенная плата. Многие знатные вельможи наживались на этом, вступая в сговор с подрядчиками или занимаясь казенными подрядами сами, но под вымышленными именами. «Самый надежный» способ оказывался и самым циничным: ввергал казну в нехватки, которые чувствовали на себе те, кто рисковал жизнью на поле боя.

Историк Л. Гумилев полагает, что размах коррупции этого периода не мог и присниться боярам предыдущего, XVII века. Энергичные молодые сподвижники Петра были,