Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

обозначать в каждом письме сугубо конфиденциальную информацию (опасность, что письмо будет кем-то перехвачено, всегда существует). А потому, будучи облечен полным царским доверием, Александр Данилович часто действовал «по обстановке» – на свой страх и риск.

Была у Петра и другая веская причина мириться с «вольным обращением» Меншикова с казенными средствами. Дело в том, что ни резиденция Петра в Преображенском, ни его Летний дворец в Петербурге по своей архитектуре, размерам и внутреннему убранству не подходили ни для официальных приемов, ни для проведения торжеств. Этим целям долгое время служил дворец, выстроенный Меншиковым для себя на Васильевском острове. Здесь взор гостей поражали живописные гобелены и персидские ковры, золотые и серебряные люстры цветного хрусталя, венецианские зеркала в золоченых рамах, наборные и разноцветной древесины столы на вызолоченных же звериных и птичьих ногах. Обширный сад за домом считался лучшим в городе после царского, а в нем оранжереи с цветами и фруктовыми деревьями, небольшой зверинец… Во дворце устраивались пиры в честь викторий и их юбилеев, бракосочетания приближенных к Петру особ, торжества по случаю закладки кораблей и спуска их на воду. А также – все семейные праздники Петра и его ближних.

По сути, этот дворец был домом и для Петра, который чаще всего направлялся прямиком туда по приезде в столицу, подолгу там работал, пировал… Ночевал в специально отведенных для него покоях. То есть Петр во дворце Светлейшего попросту жил (или подолгу гостил, это уж какое определение кому больше нравится). Эти приемы, обеды и прочие проявления хлебосольства могут составить целую хронику.

А. С. Пушкин в своем незавершенном трактате «История Петра I» писал: «…1703 год. В Петербург пришел первый корабль голландский с товарами, напитками и солью. Обрадованный Петр велел отвести шкиперу и матросам постой в доме Меншикова; они обедали за его столом, и Петр сидел с ними («С.-Петербургские ведомости», 1703 год, декабря 15)».

Или вот: год 1710-й. 31 октября – бракосочетание царевны Анны Иоанновны с герцогом Фридериком-Вильгельмом. Торжество происходило в доме князя Меншикова, в первый день стол был царский, а во второй – княжеский. Праздник завершается балом и фейерверком. Год 1711-й: 1 января Петр обедал у князя Меншикова; вечером – фейерверк…

И очень понятно, что Меншиков не скупился на постройку и отделку главного дворца на тот момент столицы. Он организовал здесь лучшую в России кухню, отличный оркестр, держал в обширных дворцовых конюшнях породистых коней и дорогие рессорные кареты.

Тем же целям служили летние резиденции на Котлин-острове и в Ораниенбауме. Роскошь дворцов Северной столицы не была причудой Меншикова. На ней настаивал сам Петр. Статус имперской столицы требовал огромных расходов.

Возникает невольный вопрос: если эти дворцы служили интересам всей империи, почему же Петр не хотел сделать их «госсобственностью», как сказали бы сегодня?

Но Петр не случайно наречен был Великим и носил титул «Отца Отечества». Этому гениальному человеку не требовалось пройти суровую школу «советского социализма», чтобы убедиться в том, что любой дворец, любая кухня (не говоря уже о меблировке и каретном парке) требуют «хозяйского пригляда». Для Петра Алексеевича было вполне очевидно, что дворцы, находясь в собственности Меншикова, будут содержаться куда лучше, чем «государственные». «Хозяйское» будет своевременнее ремонтироваться и обновляться, будет не только соответствовать зарубежным образцам, но и задавать тон европейским стандартам. А лучше всего на роль рачительного и изобретательного хозяина этих дворцов подходил именно Меншиков.

Да и царская казна немало экономила, когда в государственную, по ее назначению, недвижимость вкладывался Александр Данилович. Известно, как Петр «в бытность свою в Польше», 1707 году, «повелел князю завесть по образцу римско-императорского придворного штаба обер-гофмейстера, камергеров, гофмаршалов, камер-юнкеров и гоф-юнкеров, канцлера, шталмейстера, капельмейстера и прочее». Вот так: «повелел завесть», ни больше ни меньше!

В итоге дворец Меншикова оказался полон челяди, в том числе дворянского происхождения (эти числились в гвардии сержантами). Выезды его поражали город своею пышностью. Выходя в сопровождении многочисленной свиты, фаворит садился в лодку, снаружи раззолоченную, а внутри обитую зеленым бархатом, и плыл на ней к Исаакиевской площади, где ждала запряженная шестеркой карета с золотым гербом на дверцах и такой же княжеской короной на империале. Лошадиная сбруя была из малинового бархата с золотыми или серебряными украшениями. Сохранилось описание процессии: «Впереди шли скороходы и служители дома в богатой ливрее; потом ехали музыканты и пажи верхом, в синих суконных и бархатных кафтанах с золотыми позументами по швам; у кареты шли шесть камер-юнкеров, из которых один держался за ручку дверец. Отрядом драгун Княжеского полка заключалось шествие». Не хотим сказать, что всё это великолепие претило Светлейшему. Разумеется, нет – оно ласкало тщеславие выходца из низов. Но и не только его собственное. Надо так понимать, что император желал, чтобы Меншиков служил своеобразной витриной государственного могущества.

Иначе не случился бы известный анекдот – в старом смысле этого слова, то есть поучительная история из жизни реальных лиц. Анекдот относится ко времени, когда у Петра уже появились серьезные претензии к способам меншиковского обогащения, и «любимец счастия» был оштрафован на крупную сумму: 200 000 рублей. Посетив князя, император вдруг обнаружил, что со стен дворца исчезло богатое убранство и появились простые обои. «Я принужден был продать свои гобелены, чтобы удовлетворить казенные взыскания», – объяснил Меншиков. «Прощай, – гневно сказал государь, – в первый же приемный день твой если я найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатитъ еще столько же!» Разжалобить императора не удалось, гобелены были возвращены – Петр проинспектировал дворец и остался доволен. Анекдот, согласитесь, кое-что поясняет в характерах и взаимоотношениях обоих персонажей.

А чего стоили шикарные подарки, которые Меншиков преподносил Петру – и как императору, и как близкому другу. Вспомним только военный фрегат на именины! Сегодня с трудом в это верится, но когда Данилыч не успевал что-то придумать, он вручал Петру в подарок на именины, день рождения, на Рождество или Пасху просто… деньги. Тут «мелочью» вроде аглицкого экипажа для хана не отделаешься. Однажды он подарил императору 100 000 рублей серебром.

При этом жалованье петровских губернаторов было отнюдь не сказочным: 1200 рублей плюс 600 четвертей хлеба (для губернатора петербургского – вдвое). Для сравнения: маршал Огильви, когда-то отставленный без особых сожалений, получал то ли 6, то ли 7 тысяч рублей.

Разумеется, имперские дознаватели и советские историки вольны были не учитывать в своих расследованиях всех этих обстоятельств, но Петр, вчитываясь в отчеты Долгорукова или Голицына, конечно, не мог все это не припомнить и не учесть. Этим, в сущности, и объясняется его реакция на множество доносов в течение двух десятилетий.

Но, как говорится, «вода