Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

Но в конце января 1725 года Петр умирает. Он допускает Меншикова к своему одру, что всеми ближними расценивается как прощение. И со смертью императора начинается новый этап в жизни Светлейшего князя.

Смерть Петра в окружении ближних – Екатерины, Меншикова и других. Январь 1725 года

Первым вопросом, который еще перед кончиной Петра вставал как перед Меншиковым, так и перед всей империей, – кто после Великого?

Если раньше этот вопрос стыдились задавать вслух, от него отгораживались, то теперь не ответить на него было нельзя. Престол империи не мог пустовать.

Высшая точка взлета

Тот, на кого так надеялся император, отправляя на смерть старшего сына, – Петр Петрович, «шишечка», как называла малыша Екатерина в письмах к мужу, – умер в 1719 году, не дожив и до четырех лет.

После Петра остались две дочери – Анна и Елизавета. Но их кандидатуры пока не принимались всерьез. Тем более что Анна вышла замуж за герцога Голштинского, чем непроизвольно осложнила себе путь к российскому престолу. Пятнадцатилетняя Елизавета еще и не помышляла о троне.

Десятилетний внук царя – Петр II, сын вынужденного отречься от прав на трон царевича Алексея, был единственным наследником по мужской линии. Вокруг него уже случился один скандал, пусть и без участия самого малолетнего. Когда хоронили «шишечку», псковский ландрат Степан Лопухин сильно веселился при свидетелях – за что и попал под следствие: свидетели показали, что говорил он, – «свеча его, Лопухина, не угасла», ибо остается Петр Алексеевич, а значит, Лопухиным «вперед будет добро». Ландрат был дальним родственником сосланной в монахини Евдокии, весь род которой теперь приободрился, и с тем могли воскреснуть надежды повернуть историю вспять у тех, кто делал ставку на Алексея. Как бы не случилось новой крамолы…

От давних своих неприятелей Петр не ждал ничего хорошего. С этим и было вызвано появление в феврале 1722 года «Устава о наследии престола».

Вопреки давнему обычаю, когда власть по умолчанию могла отойти к наследникам мужского рода в очередности их рождения, начиная со старшего, император наделял себя правом лично назначить преемника, как душе властителя угодно будет. Петр даже сослался на опыт Ивана III, который сначала завещал престол внуку, а потом передумал в пользу сына. Император надеялся, что «Устав» отсечет путь к власти Лопухиным и всем стародумам, к ним льнущим.

И все бы хорошо, но по «Уставу» следовало оставить недвусмысленное завещание: кого ты избрал для продолжения своих дел.

Надо отметить, что в последние два года жизни Петра его окружение уже понимало, что император готовится передать власть своей супруге. Именно поэтому в 1723 году был издан манифест о присвоении Екатерине титула императрицы, а в мае следующего года (1724) в традиционном месте венчаний на царство всех русских царей – Успенском соборе в Москве – была произведена пышная церемония коронации Екатерины в присутствии сенаторов, генералитета и представителей иноземных посольств.

Другое дело, что после коронации полугода не прошло, как в царственной семье произошел разлад. Более того, над Екатериной нависла смертельная угроза – Петру стало известно, что супруга ему изменила. Ее избранник Виллим Монс, младший брат Анны, бывшей метрессы государя, между прочим, первоначально привлекался к ответственности за взятки, которые ему охотно подносили многие – не исключая, кстати, и Данилыча, подарившего камергеру Монсу «лошадь с убором». По крайней мере, доносчики обвиняли его только во мздоимстве. Да и смертного приговора он заслужил тем же. И Петр приговор охотно утвердил – почувствуйте разницу с «экономическими преступлениями» Светлейшего. Не с чего было Петру жалеть камергера: очень может быть, что взятки послужили лишь поводом к его преследованию, а подозревался он в ином – в том, что и подтвердило следствие, хотя и не стало формулировать. Монс был бы никто и ничто и не стоил бы подношений, не имей интереса к этому изящному молодому человеку императрица. Такое в приговоре было бы и неловко писать…

Камергер, разумеется, поплатился головой (буквально – ее после казни еще и заспиртовали на манер уродов из Кунсткамеры и, говорят, Петр распорядился сосуд выставить в покоях Екатерины). Историки утверждают, что супруги успели примириться (указывают даже дату – 16 января 1725-го), но до прощения Екатерины было еще далеко. Возможно, именно это и удержало Петра от того, чтобы составить внятное завещание в пользу супруги.

Страница из книги Феофана Прокоповича «Правда воли Монаршей». 1722 год

А вместе с тем завещания он по себе и вовсе никакого не оставил. Кроме легендарной фразы на смертном одре: «Отдайте всё…» Фразы недописанной, оборванной страшными болями – и оттого бесполезной.

Вельможам предстояло после смерти императора самим решать вопрос о престолонаследии. В их среде довольно быстро обозначились две основные группировки – старая знать во главе с Долгоруковыми и Голицыными и партия «худородных», поднявшиеся исключительно благодаря своим природным дарованиям, энергии и воле. Противоречия между этими альянсами были для всех очевидны и прежде, но Петр умел самим своим присутствием их сглаживать и подавлять (и даже использовал соперничество в своем окружении на благо империи). Теперь же, без Петра, противоборство не могло не обостриться.

«Старая знать», признавшая своими лидерами Долгоруких и Голицыных, во все время царствования Петра считала себя ущемленной в правах и мечтала о реванше. Свои чаяния она теперь связывала с вступлением на престол Петра II. Известно, что Долгоруковы уже обсуждали с президентом Военной коллегии Репниным вопрос о том, как бы половчей Екатерину и ее дочерей заключить в монастырь. Но «князья древней крови», оставшись без сурового надзора императора Петра, невольно расслабились – и разрабатывали свои планы неспешно, утонченно, основательно, забыв о том, что главный их конкурент – худородный и опальный Меншиков – умеет действовать молниеносно.

Любопытно, что на совещании о передаче престола, на которое Меншиков созвал сенаторов и других сановников, согласно тому же историку, «каким-то образом очутились офицеры гвардии, неизвестно кем и зачем сюда призванные». Права голоса они, допустим, не имели, но громко – так, что вельможи не могли не слышать – рассуждали о симпатиях войск. Пожалуй, не стоит гадать, «кто и зачем» их сюда призвал. Ведь в то же время «молниеносный» Меншиков выстроил под грозно звучавшую барабанную дробь на площади перед Военной коллегией два гвардейских полка. Репутация Меншикова – героя битв при Калише, Лесной, под Полтавой и Переволочной, десятков других осад