Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

Петр остается крайне недоволен результатами деятельности сына. Особенно царя взбесил донос о том, что в самый разгар оборонительных работ и формирования рекрутских подкреплений Алексей опять надолго уезжал в Суздальский монастырь к матери.

Выросший пассивным и безвольным, Алексей старался максимально устраниться от тревог и забот, которыми наполнена была жизнь Петра и его сподвижников. Пафос грандиозных планов Петра был ему чужд. Более того – в 1710-х годах Алексей стал проявлять сначала тайную, а затем (во время своего отъезда за границу) даже открытую враждебность политическим устремлениям отца. И во хмелю, и в трезвом уме, как в приватных беседах, так и на официальных приемах в Европе, он не раз заверял собеседников, что после вступления на престол откажется от приобретенного Россией балтийского побережья, флот велит распилить на дрова или продаст англичанам, восстановит посошную рать и стрелецкое войско, велит дворянам и солдатам скинуть иноземные кафтаны, а гвардейские полки Петра раздаст в виде холопов и крепостных своим друзьям – боярам и архиереям, поборникам святой старины.

Поскольку деятельность фискалов – особых чиновников, осуществлявших гласный и негласный надзор – налажена была при Петре хорошо (да сын и не догадывался соблюдать осторожность в своих высказываниях и знакомствах), царю быстро стала известна вся «политическая программа» Алексея.

Тем не менее Петр долго проявлял терпимость: сын все-таки, родная кровь. И продолжал надеяться, что царевич, повзрослев, одумается. С Алексеем велись мучительные, долгие беседы… Но ни Петр, ни Меншиков, ни другие ближние сподвижники царя не могли надолго превращаться в домашних воспитателей и учителей. Колоссальные задачи, стоящие перед ними и их государством, призывали их большую часть своих сил и времени отдавать государственному строительству – самообучению, разъездам, воинским походам… А иные, менее волевые наставники Алексея не справились с возложенной на них задачей. Может быть, это было уже и невозможно.

И в 1715 году Петр предлагает Алексею выбор: либо отречься от престола и окончательно переселиться в излюбленное им пространство старины – в ту или иную обитель на выбор, либо принимать активное участие во всех государственных делах.

Здесь мы сталкиваемся с разночтениями даже у самых авторитетных историков. Возможно, оно обусловлено неким метанием и непоследовательностью в решениях как Алексея, так и самого Петра. С одной стороны, Алексей соглашается переселиться в монастырь, но не постригается в монахи. Возможно, тем самым он выговаривает себе время на раздумье. Из пострига для него обратной дороги не будет, а он, как свидетельствовала в письме его последняя спутница жизни, крепостная Ефросинья со слов самого царевича, «наследства он желал и постричься отнюдь не хотел». Тем более что в нем жила надежда на неожиданную перемену участи благодаря вмешательству самого Провидения: Ефросиньи же этот мистически настроенный молодой человек говаривал, будто были ему видения, в соответствии с которыми «может быть, либо отец мой умрет, либо бунт будет».

В свою очередь отказ Алексея навсегда удалиться от мирской жизни дает его отцу иллюзорную надежду, что сын все-таки станет когда-нибудь достойным наследником его трудов. В 1716 году Петр, выехав в Данию для организации десантов на Скандинавский полуостров, в письме Алексею снова предлагает ему принять участие в победоносном завершении войны со Швецией. Ему хочется, чтобы нация запомнила его сына рядом с отцом в годы триумфа в Северной войне.

Кто бы мог подумать, что царевич воспользуется этой заграничной поездкой отца, чтобы бежать в Австрию?! Кто мог предсказать, что в этом странном, оторванном от реальности сознании возникнет фантастическая мечта – добиться трона с иностранной помощью?

Хитростью опытного дипломата Петра Толстого беглец был возвращен в Россию. Зимой 1717 года Петр и весь его двор, включая царицу Екатерину, прибыли в Москву, где содержался царевич, чтобы оформить отречение Алексея от престола. Меншиков же оставался в Петербурге. И оставался неспроста – мы понимаем это, изучая переписку Петра и санкт-петербургского губернатора.

Во время первых же допросов, в феврале 1718 года, Алексей начинает выдавать отцу своих сообщников. Часть их находится в Москве, часть – в Петербурге (как Петр с Меншиковым и предполагали изначально). Петр тут же приказывает арестовать и сам допрашивает московских татей и отправляет Меншикову с вестовыми, которым указано «гнать лошадей без пощады», имена петербургских врагов. «Дело сие зело множитца!» – сетует в письме главному соратнику Петр.

Меншиков незамедлительно заключает под стражу сенатора Михайлу Самарина, «сибирского царевича» (потомка хана Кучума) Василия и дядьку царевича по матери – Петра Авраамовича Лопухина. Но их соучастие еще можно было предвидеть, однако кто же ожидал, что тайными «поборниками старины» окажутся брат адмирала Апраксина сенатор Петр Матвеевич, генерал-лейтенант князь Василий Владимирович Долгоруков и множество других персон? Что поделать, русский человек во все времена ценит свои корни, любит и лелеет предания дедов и прадедов. И особенно цепко держится за них, когда жизнь начинает навязывать нелегкий труд, потребный для восприятия нового. Этого, видимо, Петр и Меншиков учесть не смогли. Даже когда знаешь эту особенность соотечественника – «яко дети, которые никогда за азбуку не примутся», – все-таки хочешь верить, что ты не один на свете готов и азбуку затверживать, и мачтостроению обучиться, набивая себе кровавые мозоли топором. И что людей, тебе подобных, вокруг поболе, чем видится на первый взгляд.

Обидным и досадным оказалось и то, что среди крамольников нашлось, помимо спесивой знати, бесчисленной родни Алексея по матери, ближней прислуги царевича, немало и средних чинов – канцелярских писарей и вестовых. На такой люд был у реформаторов особый расчет: из незнатных, но «годных» построить служилый класс, преданный не лицам, но государству. Однако оказалось, что крепость, порт или целый флот построить даже проще: иной средний чин спит и видит, что сможет быстро подняться, через ступеньку перескочить при смене власти, как это бывало прежде на Руси и будет повторяться раз за разом в будущем.

Меншиков, как и в годы Стрелецкого мятежа, действует стремительно.

Есть у него и собственный резон поспешать, но быть и тщательным. В 1705 году Петр назначил Меншикова официальным воспитателем царевича. Вменил ему в обязанность общий надзор за обучением Алексея, за его денежным содержанием, а в конечном счете – за подготовкой к тому, чтобы занять русский трон. Кому это и доверить, как не ближайшему товарищу, практически другу, поистине преданному идее реформ, в которые он и сам вложил столько сил? На него надежды больше, чем на иноземца какого-нибудь или, Боже упаси, пестуна из боярских стародумов… Понятно, что при всегдашней занятости Меншикова государственными делами, при том количестве конкретных, требующих неотложного исполнения, поручений, которыми загружал его Петр, при участии в долгих