Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

я располагаюсь к тем людям, кто ко мне с добром. Вы уже своим визитом проявили уважение. Как это и должно быть между партнерами. Я дотяну до того, чтобы вы могли мне руку пожать при людях, а я обратиться к вам по имени-отчеству не только когда мы наедине, — сказал я, чувствуя, как внутри крепнет эта решимость.

Это было не только о выгоде, но и о каком-то внутреннем, глубинном выборе, о лояльности, которая для меня, человека из другого времени, имела особое значение.

— И ты понимаешь, Прохор, что Мальцев смог бы выписать себе из гимназии свидетельство об успешном окончании даже без экзаменов? Что он мог бы институт тебе выбить? Может, даже тоже без экзаменов? — голос Шедловского стал уговаривающим, но с оттенком проверки, словно он проверял на прочность мою только что озвученную верность.

— Николай Иванович, не уговаривайте меня, не перейду я к Мальцеву, — сказал я.

На мгновение Шедловский нахмурил брови, а затем расхохотался в полный голос, звук его смеха эхом разнесся по двору, нарушая осеннюю тишину.

— Я? Себя уговариваю? Ну вот это сильно! Не зазнавайся, Прохор! — он отмахнулся, но в его глазах горел некий огонек, который я счел за одобрение.

— А хотите, подарю вам удивительное изобретение… Нет, не подарю. Моё имя тоже должно быть на нем, — я поймал его на слове, внезапно почувствовав прилив азарта.

— Ты меня еще спрашивать об этом хочешь? Вываливай всё, что у тебя есть, Прохор! Всё до последнего винтика! — Шедловский подался вперед, его глаза блестели, руки нетерпеливо задвигались.

Да, общая страсть к созиданию, стремление создать что-то новое не просто объединяло людей, но даже рвало сословные шаблоны. Я впервые чувствовал себя, может, не совсем равным, конечно, Шедловскому. Но речь сейчас шла не о сословности, а о том, что он все-таки мой директор, а я его подчиненный, и что он просто выглядит старше. А я уж так приучен еще и воспитан в прошлой жизни, что к старшим имею уважение.

Я улыбнулся и прошмыгнул в дом. Подумал о том, что нужно на заводе сконструировать себе хороший сейф. Чертил я немало, и некоторые из тех моих чертежей, которые здесь хранились, в хороших коммерческих руках стоили бы миллионы полновесных нынешних рублей.

«А может, продать что-нибудь Эдисону?» — мелькнула шальная мысль.

Сперва я ее прогнал как шутку, а потом подумал о том, что в целом эта идея далеко не глупа. Какое-нибудь изобретение можно было бы и продать, для того чтобы значительно улучшить свое финансовое положение. Эдисон, конечно, был дельцом жестким, но платил хорошо, когда видел потенциал.

У меня все было разложено, и я прекрасно знал, где чертежи чего находятся, даже не подписывая их. Примус… Великолепное изобретение для этой эпохи, которого еще нет. Когда именно он был изобретен, я не знал, но точно помнил, что на моей «родине» он был повсеместным, а здесь люди все еще жгли дрова или уголь в керосинках для приготовления еды.

Я пользовался своими связями, в том числе и с Элей. И вот как раз о примусе она должна была искать хоть какие-то упоминания в тех доступных журналах, которые есть у нее в доступе в библиотеке. Я попросил ее найти что-то про «беспламенные керосиновые печи» или «бытовые керосиновые аппараты».

А ведь сделать такой прибор не стоило особых усилий. Поршневой насос условной конструкции я мог бы изобрести за полсмены на заводе, а то и быстрее. С медью тоже, думаю, никаких проблем не будет. В России ее хватает. Нужно было лишь грамотно скомпоновать идею и подать ее Шедловскому.

— Что это?— спросил Шедловский, туша сигарету о деревянный стол. Как-то некультурно…

— Я назвал это горелкой, — ответил я, протягивая ему чертеж.

Глава 19

Калуга.

Июнь 1887 года.

— Как говоришь? Что там изобрел? Горелку? Почти как горилка, то есть водка, — усмехнулся начальник, внимательно рассматривая рисунок.

Так себе юмор… Но я уже начинал подмечать некоторые черты характера Шедловского. Когда он исключительно возбужден, а это человек — фанат своей работы, — то вел себя несколько странно. В том числе и глупо отшучивался.

— Название можете и другое придумать… Вон, пусть Арсений назовет. Примусом, например… Николай Иванович, мы можем открыть цех по производству таких вот горелок и зарабатывать на этом большие деньги, которые можно будет вкладывать в развитие производства в дальнейшем. Возьмём патент, расскажем об изобретении в газетах. На первых порах продавать будем недорого, народ распробует… Это же не надо для того, чтобы вскипятить воду, жечь печь. Для лета, когда разжигать печь, чтобы приготовить еду, в доме невозможно находиться, это большое подспорье для любой хозяйки…

— Да что ты мне объясняешь? Я разве уж не понимаю этого? — Он посмотрел на меня, улыбнулся.

— Забираю это с собой. Поставлю на производство Арсения, которого ты избил. Кстати, нужно будет, чтобы ты у него прощения попросил, парень-то он толковый. Вот пусть и наладит это производство, — сказал он.

— Не имею никаких возражений, — улыбнулся я. Арсений, конечно, был крепким парнем, но не злопамятным, я это уже понял. И если Шедловский ставит его на такое ответственное дело, значит, он действительно в нем что-то видит.

А сам подумал о том, что можно было бы даже изобрести радио, и чтобы уже точно не было никаких споров между Маркони и Поповым, кто первый. Русский изобретатель будет первым. В принципе, радио я знаю, как собрать, и телефон тоже… А еще и холодильник, пылесос… Но тут, конечно, нужна электрификация.

Столько всего можно изобрести, что просто голова кругом идет. И заработать на этом огромное состояние. И, к сожалению, нам нужен человек, который сможет всё это продавать.

— К моему великому сожалению, Николай Иванович, обойтись без Мальцева мы не сможем. Это же всё нужно продать, — высказал я свои опасения.

— Посмотрим. Это уже не твоя забота, ты и без того, как я посмотрю, голову свою занимаешь очень важными делами… А я вижу перед собой, знаешь кого? Русского дворянина, богатого, знатного. Как тебе Лизонька? Она еще мала. Но пройдет четыре года, и будет понятно, что ты из себя представляешь, — усмехаясь, сказал Шедловский, бросив на меня лукавый взгляд.

Я тоже улыбнулся и сделал вид, что сильно засмущался. И говорить о том, что сердце-то мое занято, было нельзя, подставлять Элеонору