Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

юриста, который каждое свое судебное заседание превращал в полноценный, виртуозный спектакль. На его процессы столичная публика покупала билеты у перекупщиков, как на премьеру в модный театр.

— Противник у нас, мягко говоря, сильный… — задумчиво и глухо произнес я. — Значит, будем готовиться. Свой спектакль дадим. Да такой, что суд содрогнется.

Я пытался ободрить своего соратника, но на самом деле отчаянно пытался приободрить самого себя. В прошлой жизни я не то чтобы часто соприкасался с работой топовых адвокатов или прокуроров. Если и приходилось бывать на судах, то чаще всего по скучным хозяйственным арбитражам. Да, я увлекался юриспруденцией, немного знал законы России — по крайней мере те, что напрямую касались меня и моих делах.

Но я не хотел тешить себя пустыми иллюзиями. Глупо было надеяться на то, что я, даже со всеми своими знаниями из будущего, вдруг окажусь тем самым уникальным гением, который сможет на равных состязаться в словесной дуэли с великим адвокатом, чье имя золотыми буквами осталось в веках.

А еще с полной уверенностью можно было утверждать: адвокат, который принципиально не проигрывает судебные процессы, добивается этого в первую очередь потому, что попросту не берется за заведомо провальные дела. Громкое, великое имя на безнадежных тяжбах не сделаешь. Как не сделаешь его и на тех судах, где победа оказалась лишь частичной, с душком гнилого компромисса.

Вывод напрашивался пугающий. Значит, Федор Плевако — блестящий юрист, явно не страдающий от недостатка гонораров и славы, эхо которой докатилось даже до провинциальной Калуги, — увидел в деле Буримова лазейку. Увидел ту самую спасительную нить, за которую можно потянуть, чтобы вытащить своего состоятельного клиента на свободу, развалив все наши старания.

А уж если эта скотина выскользнет из-под катка правосудия, то, судя по его нраву, он непременно начнет мстить. И делать это будет страшно, с особым, извращенным купеческим размахом. Что же касается его собственного роскошного особняка, который дотла спалили мои ребята, — Буримов наверняка уже сложил в уме два и два, прекрасно понимая, из чьих именно рук чиркнула та спичка.

— Завтра, сразу после вашей смены, я предлагаю встретиться еще раз. Сядем и попробуем детально обсудить, на чем именно мы будем выстраивать железную линию обвинения, — жестко предложил я Жарову, ломая повисшую тяжелую паузу.

В любой другой ситуации жандарм наверняка поспешил бы одернуть меня, поставить на место или даже поднять на смех такую неслыханную дерзость. Это выглядело так, словно желторотое яйцо пригласило опытную курицу для ведения философской беседы о тонкостях сыска. По крайней мере, именно такая аналогия могла родиться в воображении Жарова — образованного дворянина, да еще и состоящего, как я уже успел понять, при весьма немаленькой полицейской должности.

Но вместо спесивого отказа он глухо произнес совершенно другое:

— У нас в управлении руководство сменили. И начальник жандармерии, и обер-полицмейстер в городе теперь новые. Из пришлых.

— Так это же, по идее, нам на руку… — начал было я.

В голове сразу мелькнула логичная мысль: те столичные назначенцы, кто пришел на смену зажравшимся старым элитам, еще не успели испачкаться в коммерческих связях с Буримовым. А значит, будут топить его по-серьезному, ради выслуги, отчетности и новых звезд на эполетах. И если уж включится жесткий административный ресурс государства, то никакие гениальные адвокаты не спасут. Но, как оказалось, я еще слишком самонадеянно и неуверенно плавал в мутном море политических реалий того времени.

— Я не могу всего понимать и знать наверняка, это лишь Господу Богу дозволено, — покачал головой Жаров, горько усмехнувшись. — Но я почти уверен: Буримов для новых властей, а возможно, и для самого губернатора — фигура крайне удобная. Чтобы навести в уезде свои, жесткие порядки, им придется ломать хребет местному сопротивлению — всем этим зажиточным промышленникам и влиятельным купцам, привыкшим к сытой вольнице. А судя по всему, наш новый губернатор признает лишь ту власть, которую сам крепко держит за горло. Сломанный, сидящий на коротком поводке и замазанный в уголовщине Буримов, готовый сдать всех конкурентов ради спасения своей шкуры, — для них идеальное орудие.

А Жаров-то умен. Чертовски умен. И куда только подевался весь тот восторженный юношеский задор, с которым он еще недавно допытывался у меня о заморских новаторствах в области криминалистики? Сейчас, прямо на моих глазах, этот интеллигентный следователь стремительно превращался в матерого волка. Хищника, который отчетливо осознает, в каком диком, пропитанном циничными интригами лесу ему приходится выживать и работать.

Неожиданно громкий, на повышенных тонах разговор у входных дверей заставил нас обоих одномоментно вздрогнуть и обернуться. Я быстро, скользящим шагом вышел из-за раскидистой кроны старой яблони, которая могла бы укрывать нас от палящего солнца, если бы оно только светило — но небо оставалось по-осеннему хмурым, налитым тяжелым свинцом и преддождевой сыростью.

— Да у нас сегодня в доме прямо день открытых дверей какой-то. Какие… неожиданные гости, — процедил я сквозь зубы, не испытывая ни малейшего удовольствия от происходящего, и твердым шагом направился к крыльцу, чтобы встретить очередных визитеров.

Глава 18

Калуга.

Июнь 1887 года.

— Николай Иванович, как же я рад вас видеть! — слова вырвались сами собой, и я тут же натянул на лицо самую любезную и, смею надеяться, искреннюю улыбку.

Но не только радость переполнила меня. Он был не один. Рядом с ним, словно два изысканных силуэта, стояли его супруга и… дочь. Это сразу сняло камень с души: визит не был карательным. Если бы начальник явился с намерением отчитать или обругать меня, или даже выгнать из дома, который на балансе завода, вряд ли он притащил бы с собой дам, да еще и таких, что их присутствие в скромной обители рабочего казалось почти немыслимым.

А вот что касается дочери…

Елизавете Николаевне было четырнадцать. До сего момента она существовала для меня лишь как некое абстрактное понятие — «дочка директора». Никогда не видел ее прежде, лишь слышал, что «красавица». И вот теперь, увидев ее, я вынужден был признать: так оно и было. Темные косы обрамляли нежное, чуть румяное лицо, а большие, любопытные глаза внимательно рассматривали мой скромный двор и меня самого.

Девушка поймала мой взгляд и тут же смущенно опустила ресницы. И, к моему собственному удивлению, я почувствовал, как легкий румянец заливает мои щеки. В ту пору, в 1887 году, прийти с дочерью в дом молодого человека, да еще и холостого, пусть