Метаноя - Иеромонах Тихон (Невидимов)

...Любовь – это не состояние, которое достигают однажды. Это постоянное расширение, которое нужно возобновлять. Каждый раз, когда меня ранят, я должен выбирать: сжаться или раскрыться. Сжаться – безопасно, но мертво. Раскрыться – больно, но живо. Я выбираю раскрыться. Не потому, что я сильный. Потому что я узнал: только раскрытое сердце может любить. Только сердце, которое стало домом для другого, – живое сердце...

Всю жизнь я жил в себе, защищал себя, берег себя. И был один. Когда я начал выходить из себя, когда я начал открывать дверь, когда я позволил другим войти – я обрел то, что искал. Не безопасность, а любовь. Не покой, а жизнь.

...Я снова и снова учусь любить...

Мой друг ошибся, задел меня, не заметил моей боли. Старая привычка сказала: обидеться, отойти, наказать молчанием. Я почти сделал это. Но потом я представил его. Не его поступок – его. Усталого, растерянного, тоже ищущего любви, но не умеющего ее дать. И мое сердце раскрылось. Не широко, не до конца, но достаточно, чтобы сказать: ”Ничего страшного. Я понимаю”. И в этих словах не было насилия. Была правда: я действительно понимал, потому что я сам такой. Мое сердце стало его домом – не идеальным, не уютным, но открытым. Господи, расширь мое сердце. Сделай его домом для тех, кого Ты мне даешь. Пусть оно будет тесным для меня одного и большим – для всех, кого Ты любишь. Аминь.

+

20. Возвращение блудного сына

(Духовный дневник обретения целомудрия)

.

”Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят”

(Мф. 5:8)

.

Я понимал целомудрие как набор запретов, касающихся главным образом телесной сферы. Не смотри, не читай, не думай, не делай. Я пытался соблюдать эти запреты, но чувствовал, что они не делают меня цельным. Наоборот, они создавали напряжение: я запрещал себе одно, но внутри меня боролись другие страсти – гордость, гнев, зависть, уныние. Я был как человек, который закрыл одну дверь, но оставил открытыми все остальные, и воры продолжали грабить его дом.

...Моя ”чистота” – это иллюзия. Я соблюдал внешние правила, но моя душа была раздроблена. Я мог быть ”чистым” телом, но мой ум блуждал в нечистых помыслах. Я мог воздерживаться от действий, но мое сердце было привязано к десяткам вещей, людей, желаний. Я был не цельным, а разорванным на куски. Одна часть меня хотела Бога, другая – комфорта, третья – признания, четвертая – удовольствий. И все эти части воевали между собой, не оставляя места для мира...

Святитель Игнатий пишет: ”Целомудрие есть целостная мудрость, собранность души, нераздробленность ее страстями”. Я не был собран. Я был рассыпан. Как разбитое зеркало, каждый осколок которого отражал что-то свое. Мое сердце не было единым. Оно было полем битвы, где боролись десятки страстей, и ни одна не хотела уступать.

...Я же думал, что целомудрие – это одна добродетель из многих, и притом не главная. Я не знал, что без целомудрия все остальные добродетели – как вода в решете. Можно быть щедрым, но если сердце раздроблено – щедрость будет с примесью тщеславия. Можно быть терпеливым, но если сердце раздроблено – терпение будет с примесью гордости.

Требовалось собирать себя из частиц внутреннего хаоса, подчинить его себе. Я понял, что не могу так жить. Моя душа напоминала комнату, где одновременно играют несколько радиостанций. Я не мог сосредоточиться на молитве, потому что ум улетал. Я не мог любить, потому что сердце было занято собой. Я не мог радоваться, потому что радость тут же захватывалась какой-нибудь страстью.

...Я начал с молитвы. Не вычитывание правил, а попытку стоять перед Богом всем существом. Не раздробленным умом и рассеянным сердцем, а собранным, единым. Я начал следить за своими желаниями. Не подавлять их, а наблюдать, куда они меня тянут. Я учился отличать необходимое от страстного, важное от навязанного.

Самым трудным было отказаться от многозадачности, планов, от информационного шума, от постоянной смены впечатлений. Я учился быть в одном месте, в одно время, с одним делом.

Тогда я почувствовал как мечется моя душа, ища, за что бы зацепиться, чем бы развлечься. Я чувствовал, как страсти – старые, знакомые, удобные – тянут меня в разные стороны. Я был как человек, который пытается собрать рассыпанные бусы: только соберешь одну часть, как другая рассыпается.

...У Феофана Затворника я нашел: ”Целомудрие есть возвращение ума в сердце. Пока ум вне сердца, душа раздроблена”. Я понял, что мой ум был кочевником. Он жил где угодно: в воспоминаниях, в фантазиях, в чужих делах, в тревогах о будущем. Но не в сердце. Я начал возвращать его. Каждый раз, когда ум убегал, я мягко, без раздражения, приводил его обратно. В дом, который должен был стать единым.

...Однажды я стоял на литургии. Вокруг были люди, были привычные слова, были движения. Но в этот раз я вдруг почувствовал: я здесь. Не умом в прошлом или будущем, не сердцем, разорванным на десятки привязанностей, а всем собой – здесь, перед Богом. Мое сердце было тихим. Не пустым – собранным. Все его части, которые раньше воевали друг с другом, вдруг затихли и соединились вокруг единого центра...

Я не мог описать это состояние. Это было похоже на то, как если бы в комнате, где одновременно работали десятки приборов, вдруг отключили все, и остался только один тихий, ровный звук. Я не чувствовал экстаза, не чувствовал особой теплоты. Я чувствовал цельность. Я был одним целым. И в этой цельности я впервые ощутил, что значит быть чистым сердцем.

Чистое сердце – сердце без раздражения, любящее всех. Я не любил всех, но я начал понимать, что такое целостность. Это когда ты не разделен в себе. Когда ты не хочешь одного и другого одновременно. Когда ты не служишь двум господам. Когда твое сердце собрано в одной точке – в Боге. Целомудрие и есть соединение души с Богом. Я почувствовал это соединение. Не как постоянное состояние, а как миг, который показал, куда идти. Когда душа собрана, когда она не раздроблена страстями, она становится способной к единству с Тем, Кто един. Раздробленная душа не может вместить Бога, как разбитый сосуд не может вместить воду.

И еще я понял, что целомудрие – это не раз и навсегда данная чистота. Это направление. Это постоянное возвращение ума в сердце. Это