Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

Я смотрел на эту сильную, спокойную женщину, носившую под сердцем моего ребёнка — может быть, того самого сына, которого ей так хотелось, — и не находил слов.

— Китти, — выговорил я наконец, подскочил, обнял.

Но она уже улыбнулась — светло, по-своему, чуть лукаво, — приложила палец к губам: молчи, мол, не сейчас, не здесь. И выскользнула за дверь, оставив меня одного посреди кабинета с гулко колотящимся сердцем.

За стеной стучал телетайп, отбивая биржевые сводки. Начиналась моя большая война. А я стоял и думал только об одном: у меня будет ребёнок!

* * *

После разговора с Китти я поймал себя на том, что улыбаюсь стене, пустому креслу, узору на ковре, как последний идиот. Надо прийти в себя, я на работе! Сгрёб со стола папку с тезисами к планёрке, сунул под мышку и пошёл в переговорную, чувствуя, что иду как-то не так — слишком легко, будто кто-то отвинтил мне подошвы от земли.

Планёрку я назначил на одиннадцать. С Синклером надо было разруливать его тёрки с Хью — две акулы в одном аквариуме, и обе считают, что аквариум их. Хефнер у нас всего ничего, а уже лезет в редакционную кухню: концепции, рубрики, «а вот в Нью-Йорке делают так-то». Синклер на это шипел и пыхтел сигаретой, как закипающий чайник, и пару раз они уже сцеплялись при всех. Мне нужно было держать руку на пульсе, аккуратно вписать Хью в коллектив, не сломав при этом Фрэнка, который тянул журнал с самого первого, ещё «бархатного» номера. Тонкая работа. С такими мыслями я и толкнул дверь переговорной.

И застал там Ларри.

Он сидел один за длинным столом, развалившись на стуле, закинув руки за голову, и смотрел в окно с таким лицом, с каким святые на старых иконах смотрят в небеса. Блаженным. Мечтательным. Совершенно дурацким.

— А ты чего тут? — удивился я. Ларри обычно в это время гонял своих чёрных музыкантов в соседнем крыле, выбивал из них концертную программу.

— А? — он вздрогнул, очнулся, заулыбался. — А, Кит. Да я к Синклеру. Мне в следующий номер ещё одна статья про рок-н-ролл нужна, большая, с фотографиями. Пришёл договориться о формате, пока он не начал. А то знаю я его — потом вообще не подступишься.

— Да я не про статью, — я бросил папку на стол, сел напротив. — Я про то, чего ты сидишь тут весь светишься, как новенький десятицентовик. Что случилось-то?

— Кит. — парень наклонился ко мне через стол, понизил голос, будто собирался выдать военную тайну. — У меня новая девушка.

— Ну… И?

— Не «ну»! — он чуть не подпрыгнул. — Боже, Кит, какая она! Ты не представляешь. Тихая, нежная. Умница. С ней так… так спокойно, понимаешь? Не как с этими вертихвостками с пляжа. Настоящая. И при этом, между нами, — он понизил голос ещё на полтона, — в постели просто огонь. Такую Камасутру исполняет! Никогда бы не подумал. Тихоня тихоней, а как доходит до дела…

— И кто же эта тихоня?

— Дженет.

Я чуть не поперхнулся.

— Наша Дженет? Из редакции? Стажёрка?

— Она самая! — Ларри сиял. — Уже две недели вместе!

Вот это новость… Дженет. Та самая высокая, плоскенькая девчуля с писклявым голосом, которая краснеет от каждого слова и бегает по редакции на побегушках — принеси, подай, застенографируй и выйди вон. Та, что однажды на планёрке у Фреда выдала про скаутский лагерь и угнанный «Бьюик» так, что весь ньюс-рум лёг от хохота. Огромные голубые глаза, длинные ресницы — пожалуй, единственное, чем её одарила природа. И вот, поди ж ты. Я внутренне заржал. Ну надо же, как сошлись звёзды. Рыжий футболист и сероватая мышка-стенографистка. Свет не видывал более странной пары. А какие дети будут!

А Ларри всё рассказывал — как она смеётся, как смотрит на него, как сварила ему какао в редакционной кухоньке, как они гуляли по набережной и она знает наизусть всего этого… как его… Эдгара По. Он буквально летал над стулом. И вот тут я его притормозил.

— Ларри. Стоп, нажми на тормоз!

— Чего?

— У тебя сейчас гормоны зашкаливают, дружище. Ты розовые очки нацепил. А они, между прочим, штука коварная, бьются стеклом внутрь.

— В смысле?

— В прямом. — Я придвинул к себе стакан, налил воды из графина, отпил. Дежавю какое-то. Кажется, этот разговор у нас с ним уже был — про Рейчел, в моём кабинете, пару месяцев назад. Видать, наука не впрок. — Ты сейчас видишь не Дженет. Ты видишь её самую лучшую, отполированную версию.

Он непонимающе на меня уставился.

— Объясни, — Ларри подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Она что, притворяется?

— Не притворяется. В том-то и фокус, Ларри, что она не врёт. Ни единым словом. Слушай. Когда мужчина и женщина только сходятся, у обоих в голове происходит маленькая химическая буря. Гормоны. У тебя — особенно, мужики на это падки. Мозг затапливает этой штукой, как трюм пробитого корабля, и ты пьян. Не от виски — от неё. Каждый её звонок, каждое «как дела» бьёт тебя по голове, как стакан хорошего бурбона. Ты сейчас в этом состоянии. Тебя ведёт.

— Допустим. А она?

— А она в это же самое время, тоже не нарочно, поворачивается к тебе самой удобной своей стороной. Сглаживает углы. Где надо — промолчит, где надо — посмеётся над твоей шуткой, даже если шутка так себе. Хочешь минета? Сразу встает на колени. Не потому что хитрая. Просто ей хочется тебе нравиться, и природа ей в этом помогает. Подкручивает тумблеры. Понимаешь? Ты сейчас встречаешься не с настоящей Дженет. Ты встречаешься с её, скажем так, парадным портретом. С витриной. А что в магазине на задних полках — ты пока не видел и видеть не можешь.

Ларри нахмурился.

— И долго эта… витрина держится?

— В том и беда, что недолго. Природа отвела на это дело свой срок — где-то от полугода до года, иногда чуть дольше. Это, Ларри, не каприз, это биологический будильник. Он нужен, чтобы пара успела крепко сойтись и завести потомство — древняя программа, ей сотни тысяч лет. А потом буря стихает. Мозг привыкает к гормонам, да и они перестают выделяться в таком количестве. Туман рассеивается, и в один прекрасный день ты просыпаешься и видишь рядом