Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

— И что, прямо у всех так?

— У всех, Ларри. И у мужиков тоже, между прочим, только мы это хуже за собой замечаем. Это не про то, что Дженет плохая. Может, она золото. Может, ты с ней до старости проживёшь и не нарадуешься. Я тебе не это говорю. Я тебе говорю: не принимай сейчас никаких серьёзных решений. Понял? Пока в башке гремит эта буря — не делай предложений, не съезжайся, не неси кольцо от ювелира. Потому что решать ты будешь не головой, а вот этим вот туманом. А он рассеется.

— А как же тогда понять, какая она на самом деле? — Ларри уже не сиял, он думал, и это было хорошо. — Ждать год?

— Можно ждать. А можно немножко препарировать ее. Есть, понимаешь, такие… фокусы. Дженет, скажем, всё время с тобой нежная да покладистая. Возьми разок и спокойно, без скандала, откажи ей в какой-нибудь некритичной просьбе. «Не поеду с тобой в субботу к твоей маме, дела». И смотри не на слова — на первую реакцию. Поймёт по-человечески — хорошо. А начнёт губы поджимать, в молчанку играть, виноватым тебя делать — вот тебе и кусочек настоящего характера, заранее.

Он усмехнулся.

— Хитро.

— Или вот ещё. Понаблюдай, как она ведёт себя, когда что-то идёт наперекосяк не по твоей вине. Опоздал поезд, в кафе принесли холодное, дождь застал без зонта. Спокойный человек переживёт и пошутит. А кто закатит сцену официанту и тебя же во всём обвинит — тот тебе через год так же сцены и будет закатывать, только дома и каждый день. И самое верное: погляди, как она говорит с теми, кто ниже её. С курьером, с уборщицей, с официанткой. С тобой-то она нежна, ей надо. А вот с теми, от кого ей ничего не нужно, человек настоящий и виден. Если сквозь зубы и свысока — запомни это. Ровно так она заговорит и с тобой, как только ты ей примелькаешься.

Ларри потух, начал катать по столу карандаш, забытый с прошлой планёрки. Может как-нибудь подбодрить его? Только я открыл рот, как в этот момент дверь распахнулась, и в переговорную начали заходить журналисты. Лекция закончилась, началась работа.

* * *

В федеральный суд я приехал в строгом тёмно-сером костюме — никакого щегольства, никаких галстуков с зайцами. Аарон встретил меня на ступенях, оглядел придирчиво и одобрительно кивнул: вид у меня был как у добропорядочного издателя, незаслуженно затравленного государственной машиной. Именно то, что нужно Штейну.

— Главное — не язви, — шепнул он, пока мы поднимались. — Держись с достоинством. Говори коротко. А заявление прибереги на конец, я попрошу слова.

Зал был светлый, с высокими окнами и тяжёлой дубовой кафедрой. Народу много, человек сорок. Есть и журналисты, даже художник. Судья — пожилой, грузный, с венчиком седых волос и усталым лицом человека, повидавшего за свою карьеру тысячи тяжб, — восседал под государственным гербом. Присяжные расположились сбоку, на двух рядах: разношёрстная дюжина обычных американцев — молодые и старые, мужчины и женщины. И один-единственный среди них чернокожий — немолодой мужчина с аккуратной бородкой.

Меня привели к присяге, и допрос начался.

Адвокат почтового ведомства — сухой, желчный господин с повадкой инквизитора — взялся за меня основательно. Спрашивал про содержание журнала, напирал на «оскорбление общественной нравственности», поминал моё декабрьское задержание, тюрьму, прежние скандалы. Подводил присяжных к мысли, что «Ловелас» — рассадник порока, недостойный пользоваться почтовой субсидией второго класса, которую государство, по его словам, предоставляет лишь изданиям, служащим общественному благу.

Я отвечал коротко и спокойно, как учил Аарон. Да, журнал публикует фотографии обнажённой натуры — как делали художники со времён античности. Нет, ни один суд не признал ни единого нашего номера юридически непристойным. Да, я был задержан — и отпущен, потому что обвинение рассыпалось. Нет, я не считаю, что красота женского тела оскорбляет нравственность сильнее, чем лицемерие почтовиков.

Потом настал черёд Аарона. Своими вопросами он методично разобрал позицию почты: уточнил, что лицензию второго класса нам обязаны выдать, но не выдали. что ни одно судебное решение не признавало журнал непристойным, что почтовое ведомство пытается отозвать лицензию исключительно на основании собственной оценки «полезности» издания. Разложил всё по полочкам — и обернулся к судье.

— Ваша честь, мой клиент просит разрешения зачитать присяжным короткое заявление.

Адвокат почты дёрнулся было возразить, но судья поднял ладонь.

— Разрешаю. Только по существу, мистер Миллер.

Я встал, обвёл взглядом эту дюжину лиц — и заговорил.

— Дамы и господа присяжные. Я не стану утомлять вас спорами о нравственности — у каждого из вас она своя, и слава богу. Я хочу напомнить вам об одной вещи, которая делает весь этот процесс, при всём моём уважении к суду, уже решённым.

В тысяча девятьсот сорок шестом году Верховный суд Соединённых Штатов рассмотрел дело «Ханнеган против журнала „Эсквайр“». Почтовое ведомство тогда точно так же пыталось отозвать у журнала лицензию второго класса — на том самом основании, что содержание казалось чиновникам недостаточно полезным, недостаточно нравственным, недостаточно солидным. И Верховный суд вынес решение. Единогласное.

Я сделал паузу, чтобы слово «единогласное» осело.

— Суд постановил: генеральный почтмейстер не является цензором. Чиновник почтового ведомства не имеет права решать, какое издание служит общественному благу, а какое нет, и на этом основании лишать его почтовой лицензии. Вкус чиновника — не закон. Отозвать лицензию можно лишь в одном случае: если издание признано непристойным. Но признать его таковым может только суд — присяжные, такие как вы, — а не государственный клерк.

Адвокат почты вскочил:

— Протестую! Свидетель занимается правовой агитацией…

— Отклонено, — сухо обронил судья. — Свидетель ссылается на действующий прецедент Верховного суда. Это уместно. Продолжайте, мистер Миллер.

Я кивнул и продолжил:

— Ни один суд в этой стране не признал «Ловелас» непристойным. А значит, по закону, по решению высшей судебной инстанции государства, почта не имеет права лишать нас рассылки. Сегодня они пришли за мной — за журналом с фотографиями. Но подумайте, дамы и господа: если мы позволим чиновнику решать, что нам читать и что нам получать по почте, — где он остановится? Завтра он сочтёт «вредной» неугодную газету. Послезавтра — книгу. Затем — письмо с мнением, которое ему не