Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

у знакомого врача справку, что мистер Миллер проходит курс лечения после старой спортивной травмы и временно нетранспортабелен, проще говоря не может приехать в Вашингтон. Моё футбольное прошлое было общеизвестно, в газетах не раз поминали «бывшего запасного квотербека „Троянцев“ UCLA», так что застарелое колено или спина подозрений не вызовут. По его прикидкам, так можно было сдвинуть вызов на месяц, в худшем случае — на пару-тройку недель. А мне и недели были на вес золота: каждая отсрочка работала на меня.

Дальше пришло время новой пресс-конференцию. Ее я по привычной схеме, собрал в главном холле офиса. Народу набилось битком — после всех скандалов «Ловелас» был лакомой темой. Я дал им пошуметь, а потом поднял над головой свежий февральский номер.

На обложке была Камилла. Моя смуглая, золотистокожая кубинка — обнажённая, прекрасная, снятая так, что дух захватывало. Хэнк вынес большой банер с фотографией журнала, поставил к стене.

Холл ахнул и загудел. Защёлкали вспышки. Посыпались вопросы, перебивая друг друга.

— Мистер Миллер, вы поместили на обложку цветную девушку⁈

— Вы соображаете, что делаете?

— Это провокация? Именно сейчас, когда страна ведет войну в Корее⁇

— Да, господа, — сказал я спокойно, дождавшись паузы, игнорируя провокацию с Кореей. — На обложке — цветная модель. Прекрасная женщина. И я этим горжусь. Америка меняется, господа. И мы меняем её вместе с нашими читателями. Сегодня — обложка. Завтра — все Штаты! Сейчас я вам расскажу концепцию февральского номера…

* * *

Эффект был ровно тот, на который я и рассчитывал. К вечеру у офиса снова стояла толпа — только теперь не баптистские старушки с плакатами о покаянии, а публика похуже: разъярённые расисты, крикуны, и среди них — пара молодчиков в белых балахонах, не постеснявшихся явиться при полном ку-клукс-клановском параде. Полиции нагнали столько, что бульвар перекрыли на целый час с двух концов. Зато и пиара мы получили море.

Почти каждая газета дала материал о новом номере. Я сходил на несколько телепрограмм, покрасовался в своем «дьявольском облике», вывел в свет, точнее под софиты «заек». Чтобы не застаивались. Ну и поругался слегонца с ведущими, можно ли цветных девушек вот так запросто раздевать на обложке и развороте журнала. Это дало новую порцию паблисити по всей Америке.

А наутро меня вызвали в мэрию. Даже удивительно, что так долго ждали.

В кабинете, кроме самого мэра — знакомого мне Флетчера Боурона, — сидели двое. Сухие, подтянутые, в одинаковых серых костюмах, с одинаково невыразительными лицами и цепкими глазами. Они не представились по именам, только показали жетоны: Федеральное бюро расследований. Один — постарше, с седым ёжиком и манерой говорить медленно, веско. Второй — помоложе, молчаливый, всё время что-то черкавший в блокноте.

Начал мэр — раздражённо, на повышенных тонах.

— Мистер Миллер, вы что, решили снова устроить волнения в моём городе? Вам декабря с вашим первым номером не хватило? У меня под окнами Клан марширует! Полиция на ушах! Вы вообще понимаете, что творите? У меня выборы на носу, а тут такое…

К мэру присоединился фэбэровец. Он просто напомнил насчет закона Смита о подстрекательства к бунту. По нему, кстати, три года назад, осудили и пересажали всю верхушку Компартии США.

Я закинул ногу на ногу и оглядел эту троицу.

— Господа, вы сидите на двух стульях, и эти стулья разъезжаются у вас под седалищем. Не я начал процессы десегрегации в этой стране. Это в Белом доме решили допускать цветных в юридические школы. Это ваш Верховный суд выносит одно решение за другим. Вы же неглупые люди, понимаете, что дальше будут обычные школы. Потом университеты. Потом всё остальное. Это вопрос нескольких лет. А у вас конкретно так горит под задом из-за одной журнальной обложки. Что же будет дальше?

Старший фэбээровец чуть подался вперёд.

— Мистер Миллер, нас беспокоит не обложка. Нас беспокоит общественный порядок. Вы намеренно провоцируете напряжённость. Это привлекает… нежелательные элементы. С обеих сторон.

— С обеих сторон, — повторил я. — Прекрасная формулировка. То есть Клан, марширующий под окнами мэрии, для вас «нежелательный элемент с одной из сторон». Запишите это, молодой человек, у вас же блокнот. Хорошая будет цитата.

Младший перестал писать.

— Вы передёргиваете, — буркнул старший.

— Я называю вещи своими именами. Послушайте. Я издаю легальный журнал. Я не нарушаю ни одного закона Соединённых Штатов. Цветная женщина на обложке — это не преступление, это, господа, всего лишь немного опередившее вас время. Если кому-то из вас это не нравится — у вас есть прекрасный, законный инструмент. Суд. Подавайте на меня в суд. — Я улыбнулся. — Поверьте, у меня к этому делу уже накопился очень богатый опыт. Я почти полюбил судебные залы. Только вот незадача: судиться вам придётся не со мной, а с первой поправкой к Конституции. А она, насколько я помню, пока ещё в силе.

Повисла тяжёлая тишина. Мэр сопел. Фэбээровцы переглянулись.

Я поднялся, открыл портфель и выложил перед каждым по свежему, ещё пахнущему типографской краской номеру — третьему, февральскому.

— Вот, господа. Возьмите по экземпляру. С наилучшими пожеланиями от редакции. Ознакомьтесь на досуге — глядишь, и аргументы для вашего будущего иска найдёте.

И они — мэр, и оба молчаливых человека из Бюро — невольно опустили глаза и принялись разглядывать журнал, который я положил им под нос. Каждый свой. А я стоял и смотрел на три склонённые головы, листающие мой «Ловелас», и смеялся внутри.

* * *

Фондовые брокеры от нью-йорских банкиров явились с самого утра седьмого февраля. Вместе, словно сговорились.

Аллен Дрейк оказался сухопарым мужчиной лет сорока, в безупречном сером костюме-тройке, с прилизанными на пробор волосами и золотыми запонками. Лицо гладкое, непроницаемое, движения экономные — типичный финансист с Уолл-стрит, которого занесло на западное побережье. Его напарница, Маргарет Стайн — Мардж, как она сама представилась, протягивая узкую сильную ладонь, — была другой породы. Лет тридцати пяти, в строгом, но отлично сидящем костюме, с тёмными волосами, забранными в гладкий узел, и очень внимательными, чуть насмешливыми серыми глазами. Женщина-брокер в пятьдесят третьем году — это само по себе означало характер: чтобы выжить в мужском финансовом мире, ей пришлось стать вдвое жёстче любого мужчины. И смотрела она на меня с таким спокойным вызовом, будто заранее знала обо мне больше, чем я бы хотел.

Фигурка у нее была заглядение! Спортивная, с длинными ногами, небольшой грудью.

Я устроил им небольшую экскурсию по «Ловеласу» — пусть