Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Положив на доску трубку, Смирнов раздавил ее каблуком и мелко искрошил финкой.

– Раза на три хватит, – сказал он и зашумел бумагой. – Не табак, а все ж таки. Гляди, полегче будет. Маячит мне, кроши, мол, трубку. Пробуй-ка.

Пофырчала машина и остановилась. Соскочивший с нее солдат дотолковывался с шофером, как лучше подвести ее, мешала воронка. Впутался голос Смирнова.

– Буретина видели? Он же контужен.

– Буретин за поворотом бегает, – ответил кто-то издали.

– Не убежит?

– На месте крутится. Мы его сейчас подхватим.

Трунову показалось забавным, что так осторожно понесли его в кузов и головой положили на мягкое сиденье. «В голову, потому и осторожничают», – подумалось Трунову. Но он-то знает, что рана – пустяк, так – царапина, за ухом саднит немного. Трунов с жалостью поглядел на Гневышева, положенного рядом, на его свежекровяную обмотку, туго накрученную выше колена, на шапку бинтов, которая билась в мелкой дрожи. В запекшихся губах торчал холодный окурок, солдат снял его с губ языком, уволок в рот, и серо-пепельные скулы заворочались, а сам он уставился на Смирнова.

– Еще? – спросил санитар и захлопотал над новой папиросой. Гневышев затянулся раз и другой и замер, закрыв глаза. Открыл он их при остановке и прошептал едва слышно:

– Отвоевались. Эко как нас, лейтенант.

– Тут он где-то бегает, – сказал Смирнов и выскочил за борт машины.

Трунову хотелось подняться и посмотреть, как это «бегает» Буретин, что с ним такое? В его голове не было ни кружения, ни шума, какая-то настораживающая легкость чувствовалась в теле. Он поднялся на локоть и увидел Буретина, крупным шагом вышедшего из рытвины и побежавшего к машине. Трунова удивили его маленькие, дико расширенные глаза, открытый рот и вздрагивающие раздутые ноздри, Буретин уже был у машины, но оттолкнулся от нее, прокричав «У-ю-ю-ю», метнулся в сторону. Тогда и колченогий Смирнов побежал за ним, а догнав, обнял его сзади и похлопал, успокаивая, по широкой спине. И тот, обмякший и все еще уююкающий, пошел с ним назад изломанной, разбитой походкой.

– Давай, Коля, давай, милай, залезай. У, как тебя оглушило! Вот так, Коля, полежи немного. – И Смирнов поводил над ним руками, как бы завораживая. Буретин растянулся во весь кузов, разметав руки и выдохнув: – У-ю-ю-ю! О-х-х!

25

Машина шла избитой проселочной дорогой. Позади еще слышались ухающие разрывы снарядов, но война уходила назад. Скрежетали танки, фырчали грузовики. Без строя и неторопливо шли навстречу солдаты, но была тут уже суета тихая, и тихими казались встречные поселки и деревни, полные солдат, машин, белых брезентов над ворохами ящиков – все для войны. Для мира одна борона лишь встретилась на пути, приваленная к пряслу зубьями наружу, словно ощетинилась и молила: «Меня не трогайте», и было горько видеть ее беззащитность. Долго и тихо ехали в гору по глыбистой от дождей дороге, и Трунову казалось, что гора эта навсегда разделит мир на две части – на войну и тишину. Они поедут под уклон, в царство покоя. Там он вылечится, уедет в край лесов и гор и станет дописывать картину. Она уже сейчас, в дороге, вставала и вставала перед ним, и особенно ясно виделась та часть ее, где юноша склонился над девушкой. В целом ему удалось найти мысль о свободе и любви, но глаза – глаза влюбленных были не те, не найдены, о том он знал и дуновение напугало его, и он страдальчески сморщился. Он увидел лучащиеся глаза и протянул руку в желании потрогать их, и вдруг блеснули в них алые капли слез. Как удалось ему вообразить эти слезы? Они светились живее самих глаз, живее всего, что было на полотне. Рядом с ними все гасло, все краски – одни капли слез в глазах сверкали огнем, готовые сорваться. И потом, сколько он их ни гасил в сознании, они всплывали с той же скорбной силой и ясностью. «Вот видишь, вот видишь, где и как я нашел это главное, – подумал Трунов. – А нет! Это не то, чего недоставало. Это то, что пришло разрушить сделанное раньше. Слезы размыли все прежнее, ужасные слезы, разрушительные слезы. И не те ли они, которыми я оплакивал жалкие попытки мои сказать о любви и свободе?..»

– Попрощайся, лейтенант, с последним обстрелом, – сказал Смирнов. – Долго не увидишь.

С горы виднелась обширная долина. Она была серо-розовой от закатного солнца. У смыкания неба с землей вырос одуванчик, изящно-круглый, медленно растущий и медленно тающий, а рядом поднимались другие одуванчики, и издали утробно, запоздавшей угрозой пробурчали взрывы, слегка шевельнув землю.

Все, что теперь встречалось взору, было светло и ало, окрашенное пламенеющим солнцем. Как сутки назад, встречные раненые кричали и махали ему руками, махал и он теперь немым и сосредоточенным солдатам, выкрикивал подбодряющие слова. Его усаживал Смирнов, но он вновь цеплялся за борт и оглядывал все вокруг сверкающими глазами.

– Церковь-то, церковь-то какая розовая! – показывал он пальцем вперед. Это была обыкновенная сельская церковь, давно примолкшая и обветшалая. Кресты похилились в разные стороны. Крыша зияла дырами, и листы железа свесились на карниз. Стаи голубей кружили над куполом и над сушилом, которое примыкало к стене. Сосновый парк, окружавший церковь, был иссечен осколками, желтые воронки разрывов виднелись между деревьями. Два газика стояли возле невысокой паперти. Остановилась их машина, Смирнов отстегнул борт и позвал шофера:

– Давай, Протасов, сперва Трунова.

– Это что же такое в церкви? И почему меня первого? – возмутился Трунов.

– Это полевой госпиталь, – ответил Смирнов. – И давай без шуму, лейтенант. У тебя осколок. Давай поспокойнее.

«Он не знает, как хорошо я себя чувствую. И осколок этот – попугать», – подумал Трунов, когда как в кресло осторожно посадили его на руки санитар и шофер. Все это странно, что его на руках несут в церковь, в ней он не бывал никогда. Хотя какая же это теперь церковь, она ею была двадцать лет назад, а потом стала зернохранилищем, в пазах и щелях и сейчас, поди, чернеют истлевшие квасники зерна. В сумраке послышались стоны и кашляние. Два-три раненых подняли головы и проводили Трунова взглядами, и от них опять ему стало неловко.

– Да отпустите вы меня, черт возьми! – ворохнулся он.

– Ладно уж, ладно. Вот тут тебя и устроим, – сказал Смирнов, и они положили его в темном углу, насобирав под голову соломы.

– И Гневышева сюда, и Буретина, – попросил Трунов.

После дороги и свежего воздуха тут было сумеречно и душно – пахло кровью и потом. Слабо улавливался запах поля, принесенный свежей ячменной соломой, еще