Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Онемелой рукой я ему сотню из кармана вынул. Он деньги взял, скатал их в пучок и обратно в карман мой сунул.

– Пошутил, – говорит, – над тобой, Евлампий. Ничего мне от тебя не надо. А позволь у тебя ночевать ночи две, пока на работу не устроился и общежития не дали.

Взял я его к себе и на работу хорошую пристроил, а у самого на душе мутно. И вроде смеюсь с ним и разговоры веду, а все думаю – вот человек тот, который следить за мной приставлен, поди, бумаги строчит уже, и как придет время – раз эти бумажки куда надо – и пошло дело. Полмесяца по ночам я рисовал, как дело против меня разворачивается, и чуть не одурел от бессонницы и дум, как из знатных-то строителей разжалован и прячу глаза от стыдобины. Стыд меня великий терзал, страшно мне было принять позор. Не вынес я мук, пришел к своему начальству и заявил:

– Увольте меня.

– Ты что придумал? – выпучило на меня глаза строительное начальство. – Такую славу поиметь – и «увольте»! На что похоже? Где-то тебе все снова надо начинать.

– Надо мне, – говорю, – дайте справку – и все тут.

– Ну что же, – говорят, – дадим тебе справку, Гневышев. Такую, что залюбуешься. Что с тобой? Мы тебя хотели в профком, мы подумывали тебя в партию.

– Ладно. Мне самому все это жалко. А давайте.

– Самоубивец, – говорят, – светлый путь покидаешь. Гляди, может, не ладно у тебя что, может, с соцпроисхождением что.

Как сказали это, я справки в карман – и на квартиру. В чемодан столкал все необходимое, а сам скорей на станцию, так скорей, словно за пятами моими следит кто, руку мою хватает, протянутую в кассу за билетом. Думаю, как ногу на ступеньку вагона поднимать стану, меня за плечо притормозят – «погоди-ка, браток». Как я ждал поезда, как минуты эти долги были! Я стоял на перроне и боялся оглянуться и шептал про себя: «Будь ты проклята, мельница. Я, рядовой строитель, зарабатывал за два года столько, что можно три мельницы построить». Раз только поднял глаза, оглянулся и увидел Митьку Худяева. Привалился он плечом к стене и смотрит в ту сторону, откуда я поезда жду. Ну, думаю, влопался, и ослаб так, что чемодана держать не могу. Опустил его, закуриваю, а сам глаз не подниму. А поезд прогрохотал, поскрежетал и остановился передо мной. И слышу из дверей вагонных моей Нюрки крик:

– Евлаша! Евлаша!

И детишки кричат:

– Тятька, тятька!

И еще один бабий голос:

– Митя! Митя! Пособляй!

А Митька зубы скалит, то на меня глядя, то на Нюрку, то на свою бабенку. В каком-то обмороке я поцеловал Нюрку с детишками и едва собрался с вопросом:

– Ты, Нюрка, как сюда? Как тебе довелось разведать?

– А мы от Митрия письмо получили. Приглашает, говорит, тебя Евлаха. Неужели не так? – испугалась моя Нюрка.

А Митька смеется и кричит на весь перрон.

– Так и есть все Ты, Евлаха, не бойся. Эй, носильщик, давай-ка волоки баулы к трамваю!

– Эх, черт подери, – поднялся со дна воронки Жуков. – Машина с минами фырчит. На самом интересном остановился. Ну, хоть убежал или остался, скажи?

– Убежал, – сказал Гневышев. – Ничем не дорожил. Колымы боялся.

– Так и знал. С бабой или как?

– Теперь уж с ей.

Машину разгрузили вмиг, и так как огня не открывали, то все вновь начали было собираться в воронке.

– Постой-ка, постой, – пригляделся Жуков к солдату из соседней батареи. – Это как к нам Аношкин попал? Что он шарится у нас?

Аношкин ходил по батарее, словно ко всему принюхивался, заглядывал в ровики, порылся в пустых ящиках, даже в машину Протасова заглянул, и, когда его увидел Жуков, он стоял у его орудия и, размахивая лопатой, тряс кулаком и свирепо орал:

– Вашу мать! Я с ног сбился, куда могла сгинуть, а она в другой батарее. Да я эту лопату из тысячи отличу. Я ее в похоронной команде за табачок выменял. Сказывай, кто уволок ее? Ты, что ли, белобрысая падла?

Это касалось Жукова, и он поднялся, обтряс шаровары и подошел к Аношкину.

– Ты где ее взял? – спросил он солдата.

– Подле этого миномета, – ответил Аношкин.

– Вот и положи ее на место.

– Это как «положи»! – заорал Аношкин. – Да у меня на черенке буквы вырезаны! Гляди: – Аношкин Константин Тихонович.

– Ага! А у меня тоже. Гляди-ка: Жуков Владимир Иваныч.

– Верно! Да ты когда это сумел? И как хитро: вырезал и грязцой замазал. Ну, ловкач! А скажи, какое клеймо на ней?

– Знаешь, Аношкин, – взялся за лопату Жуков, – у меня тоже приметы есть: черен деревянный и штык железный.

– Ты изгаляться надо мной, сопляк? – взревел Аношкин. – Ты под стол пешком ходил… молокосос, а я… Как не стыдно!

– Покраснел от стыда, – засмеялся Жуков. – А ну, давай, кто у кого отберет.

Цепко держась за черенок, солдаты отталкивали друг друга плечами, кружась, пятясь и матерясь. Потом, шутя-шутя, и пинаться принялись.

– А ну, чья возьмет, – подливал жару Буретин.

Карабины взметывались и били по спинам, явно мешая солдатам, и сперва Аношкин, за ним и Жуков сбросили их. Тут же подобрал их услужливый Гневышев. Налегке, ловчась подплести и побороть друг друга, как петухи, навострились солдаты, скомкав на груди гимнастерки.

– Ну-ка, еще маленько! Ну-ка, кто кого поборет! Кто кого переборет, того и лопата. А ну, напоследочек, а то вон Трунов идет, – подбадривал Буретин. Солдаты устали и, обхватив друг друга руками, кружились, брызгали слюной, тяжело всхрапывали. Трунов шел от связиста, и все ждали, что веселью сейчас конец, сейчас он, бледный и начальственный, уставится на них осуждающим взглядом и закричит: «Вы с ума сошли!», «А ну, кончайте с этим!». Но Трунов шел как-то слепо и, не дойдя до солдат и ничего не замечая, косо растянул рот:

– Танки-и! По места-ам!

Оттуда, где ржаное поле сходилось с небом, из-за глиняного холма, покинутого немцами оборонительного сооружения, вышел танк. Потянулся он в сторону, как бы вовсе не на огневую позицию минометного дивизиона. Потом уж он развернулся на месте и направился на четвертую батарею.

– К нам в гости прет! – крикнул Жуков, возясь у орудия и поднимая ствол до самой крайней точки. Второпях открыли сосредоточенный огонь всей батареей, и мины начали было рваться вокруг танка, но он одолел опасную полосу, а ближнего огня тяжелые минометы дать не могли. Как-то разом огонь оборвался, люди притихли, скрывшись в ровиках и щелях, и только