Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

«Юнкерсы» новые вороночки нарисовали – дай боже, есть где укрыться. Да, да. Дооборудовали они нам огневую, правильно говоришь. И еще прибыль – лопата. Хорошая, немецкая. Жуков в какую-то батарею сбегал. Пока они, как куры, прятались в щелях, он прогулочку сделал. Вот тебе и мальчишка, вот тебе и необстрелянный. Как ты, Ваня, думаешь, прилетят еще?.. Не раз! Да нет. Нет пока ни табака, ни Трифонова.

Пока не были подвезены мины, расчеты углубляли ровики ПТР, Гневышев прижимал к плечу металлическую пластину приклада, зная, как сильно отдает ПТР и как нелегко из него вести огонь. Кончив работу, солдаты один за другим попрятались в самой ближней, еще сырой и прохладной, воронке.

– Вот это воюем, – заговорил Жуков. – Бросаем мины, а куда, сами не видим. Гляди, и война кончится, а мы немца живого и не увидим.

– Не все не видели, – сказал Гневышев.

– Вот и рассказал бы, пока мин нет, – наивно ширя глаза, попросил Жуков. За эти пять огневых Жуков заметно освоился, попривык, сошло с лица напряжение, как-то обмялся, смягчился его острый прыткий взгляд, голос, который вздрагивал и рвался, когда он подавал команду, стал ровнее и певучее. Командуя расчетом, он всеми силами старался казаться старше своих восемнадцати годов, но мальчишески припухшие губы, быстрая смена восторга на досаду и огорчение, особенно светлые, почти белые, ресницы и брови делали его шестнадцатилетним подростком. Как-то скоро пришла к нему развязность – спасительница от страха, но бояться он не переставал: он первым улавливал звуки приближающихся самолетов, первым клонил голову, чуя шуршание пролетающих над головой снарядов, а в воронке выбрал сейчас самое горлышко, самое глубокое место.

– Говорят, второй снаряд в воронку не угадывает, – намекнул Гневышев на усердное желание парня обезопаситься.

– Я еще в школе об этом знал, – сказал Жуков, – вовсе не существует вероятности попадания.

– Вот сиди и не бойся.

– Я и не боюсь, – возмутился Жуков, – откуда ты взял, что я боюсь. Я просто удобнее сел, чтобы слушать тебя. Верно, пока мин нет, давай.

– Это не будет их, так и сидеть целый день? – спросил Гневышев.

– А ПТР на что? – вмешался в разговор Буретин. – Придут танки – и работа найдется. А пока рассказывай.

– О чем рассказывать? – вздохнул Гневышев.

– Про разведку, – попросил Жуков.

– На войне про войну? Что-то неладно.

– Расскажи тогда, как женился, – посоветовал Буретин.

– Ага. Вот хороший разговор.

Жуков расширил глаза и озорно спросил:

– А то расскажи, как кулачили тебя. Ведь кулачили, а, кулачили? – заглядывал он в глаза Гневышева. – Молчишь, сопишь, думку думаешь. Поди, жалко? Старой жизни-то?

– Эко привязался, – отмахнулся Гневышев и заметил за собой, как медленно с лица его сходила слабая улыбка, хоть он и старался ее удерживать. Это не прошло мимо глаза Жукова.

– Угадал же ведь, угадал!

– Да что на нем, написано, что ли? – заступился за солдата Буретин.

– Я по книгам сужу, – продолжал Жуков. – Я кучу их проглотил. И все про кулаков. Как тут не втемяшишь в башку? У меня вот тут сидит кулачина книжный. А в жизни не видел. Ну, как сказочный герой, невидимка. Я даже сон раз видел, как кулачина душить меня принялся, едва вырвался от него. Вот так я его и воображал всегда: сутуловатым, молчаливым, щуроглазым, как ты, Гневышев.

– Мои родные кулачены, – уставился на Жукова Трунов. – По мне это видно? Я ведь тоже молчу, тоже не из говорунов.

– Маленько и по тебе заметно, товарищ лейтенант. Маленько, – захохотал Жуков.

Трунов лежал дальше всех, не в воронке, а на отвале ее, сыром и парящем под солнцем. Он оглядел всех скользящим взглядом и пристукнул кулаком по новенькому планшетику:

– Нашли, о чем говорить. Так вы договоритесь до точки.

– А! Тут-то и сказать обо всем! – хлопнул себя по круглому колену Буретин. – Тут в самый раз сказать. Мы перед ним, перед немцем-то, все сравнялись.

– И перед смертью, – вставил Гневышев.

– И перед ней тоже, – подхватил Буретин. – А я вот вором был. Ну и судите меня. Меня в училище взяли и выучили на командира, и если сейчас немец сюда придет, я двоих вот этими лапами задушу. А я был вор. Крал хлеб, кожи, раз квартиру обворовал. Не верите – побожусь. Как вор не ворует… – пословица-то, а я не попался, не судим, открутился. Ну, что ты со мной поделаешь, Трунов. Потом машинистом стал, и меня в этот самый, в рабочий контроль, а я вором был.

– Я по харе твоей разбойничьей разгадал такое, – нахраписто уставился на Буретина Жуков.

– Разгадал, говоришь, – захохотал Буретин. – Значит, ты тоже хороший «гад». Это от слова «раз-гад-ывать».

– Ну! В самом же деле! Хватит, – поднял голос Трунов. – Это что в самом деле?

– Ты иди-ка, иди, Трунов, батарею обгляди, непорядок найди. Иди, а мы поговорим тут, – сказал Буретин.

– Шут с вами! – покачал головой старший, оставаясь лежать.

– Ну во-о-от, – вздохнул Буретин. – Кто из нас будет рассказывать? Ты или я?

Гневышев, к которому обратился Буретин, все искоса поглядывал на Жукова, все надо было ему спросить того или объяснить что-то ему.

– Молодой, да ранний, – заговорил он. – Когда ты успел меня окулачить? По книжкам, говоришь, опознал? Книжки, они, как навалятся на что, – в прах изничтожат. Я ведь тоже маленько читал их, искал себя, сравнивал с собой и не нашел. Ругачки много, зубовного скрежета, а себя не увидел: а глаз у те ватерпас. Кулачен я, признаюсь. Да сказать, тебе не первому признаюсь, а последний раз в военкомате откровенный разговор был. Я по ранению дома был и к военкому в кабинет завалился. «Вот объясни-ка мне, военком: я кулак, я чужак, значит, а вы мне скомандовали: иди воюй. Я не могу навредить там, на войне-то?» А он мне только и сказал: «Ничего. Сгодишься». А угадал военком, сгодился ведь! Четвертый раз сюда, три раза сваливали.

– Ты не расстраивайся, ты давай все по порядку, – покачал ему колено Буретин. – Ты не бойся ничего. За рассказ твой тебя самое большое в хозроту или в похоронную команду направят, худо ли тебе будет? Спасибо еще скажешь.

– Никуда меня не денут – проверенный кровушкой. Ну вот слушайте, пока время есть. Тут как раз рассказать такое.

22

– Я, как с гражданской пришел, за мельницу уцепился. В пять поставов мельница под конец была. О-е-ей как молола! За сто верст ко мне ехали, и хоть раз бы очередь была – жрет, только мешки развязывай. Прорва, а не мельница. Такое на душе было у меня, что добро делаю людям. Мелите, мужики. Через год крупчатку делать буду. Ешьте крупчатку, теперь наше взяло,