Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– А других?

– Других сразу. Троих, – ответил Смирнов и постоял еще, ожидая вопроса.

Трунов распорядился, куда надо складывать ящики, и стал думать о солдатах, кто они, эти пострадавшие. Он мало кого знал из соседней батареи. Знал Мороза, с которым вместе учился в военном училище, но так и не нашел в нем товарища. Мороз учился плохо, но в полку ему повезло, его назначили комбатом. Малограмотный парень, как и прежде, врал в пустячных артзадачах, но оказался ловок и находчив в обращении со старшим начальством. Он выразительно соглашался или яростно и показно отстаивал свое затем, верно, чтобы скоро согласиться, – и у незнавших его создавалось мнение – мозгует парень. Ярость-то эту, горластость-то и заметили прежде всего прочего, и теперь Мороз на НП – что он там может, разве уж взводом управления распоряжается толковый парень.

– Рама! Рама явилась! – услышал Трунов и оглянулся: не тут ли еще «катюша», но на прежнем месте ее уже не было. «Рама» всегда ожидалась, если немцы получали порцию реактивных мин. Блестя на утреннем солнце фюзеляжами, самолет легко и неторопливо планировал на большой высоте. Невидимые глаза его устремлены на землю, он уже различает, где стоят гаубицы, куда направилась непоседа «катюша», где разместились тупорылые тяжелые минометы. В кружении его было что-то ястребиное, вот-вот облюбует жертву, снизится за холмами и нагрянет сюда по-над полями.

– Нагляделся!

– Отваливает!

– Ну, сейчас шепнет кому-то, – следили солдаты за самолетом. Как отмолотясь, они отходили от минометов и валились подле ровиков. Иные шли в рожь и падали в ее бурые волны, как в реку.

– Перекур! – крикнул кто-то шутливо, и крик после огня показался слабым и далеким.

– Это хлеба не надо, как курить захочешь.

– Черт знает! Когда его хоть завались. А тут. Это что такое деется?

– Вредительство! – крикнул Жуков, зло и насмешливо кривя губы. – Эй, Гневышев, сидор тащи. Поскребем, поищем.

– Рылся, – ответил Гневышев, не пошевелившись.

– Тебе командир приказывает, – напомнил Жуков. Гневышев шатко и устало побрел к щели, выметнул из нее вещмешок и так же вяло приволокся к ребятам. Усевшись на свое место, он положил мешок между ног и, развязав, стал выкладывать свои вещи. Заношенное белье и тряпки разные положил за спину, по сторонам разложил котелок с кружкой, банку с чаем, запасные обмотки, еще банку с пуговицами и нитками, огарок свечи, наконец, узел пэтээровских патронов и, когда мешок опустел, сунул в него голову и оглядел изнутри.

– Не осталось ли чего? – спросил Жуков.

– Тебе бы с добром твоим на барахолку, – захохотал один солдат.

Такой тщательной ревизии мешка Гневышев еще не проделывал и сам стал верить, а вдруг что-нибудь и найдется? Он потряс углы и высыпал содержимое на газету, услужливо подставленную ребятами.

– Одни крошки хлебные. Ничего не добудешь, – сказал Жуков.

– А пахнет.

– Сидор провонял. А табаку тут и на закрутку нет.

– От трубки пахнет, – сказал Гневышев. – Трубку бросил в мешок. Зачем она?

– Хоть трубку дай пососать!

И все по очереди пососали трубку. Потом с газеты артельно выбрали крошки хлеба, остальное ссыпали на бумажку.

– Подпаливай! Ух, и покурим! – крикнул солдат из некурящих.

– От не верит! От хохочет!

Лейтенанты тоже говорили о табаке и тотчас, увидев дым, подошли к солдатам. Жуков подмигнул и, словно разговор шел на эту тему, крикнул:

– Вредительство, что ли! – И уставился на Буретина. Упал и Буретин в рожь, стоять остался Трунов. Он снял каску и протер ее лоскутком байки, вытер шею и лицо.

– О каком вредительстве разговор? – спросил он тягуче, ровно, не меняя лица и разглядывая каску. Солдаты молчали, только прошуршало чье-то безголосое шепотливое хихикание.

– Какое вредительство-то, я спрашиваю?

– Да так, спросту бахнул, лейтенант, – смягчил разговор Гневышев, – бахнул по привычке.

– Курить, лейтенант, не найдется? – спросил его Жуков.

Устыжаясь, Трунов закачал головой. И разговорчики нехорошие, и вопрос злой, ведь он некурящий.

– А что это, не безобразие, Трунов, три дня без табаку? – поднял обожженную солнцем медно-палевую голову Буретин.

– Ты пог-годи, пог-годи, лейтенант, – утишал Трунов резкий выкрик и рукой еще побаюкал, чтобы все молчали и слушали. – Ты тут не бросайся такими словами. Тут фронт. Тут не может этого быть, и разговорчики такие прекратить. Ясно?

– Тут ясно, что начпрод бабу нашел. Лежит сейчас с ней в кроватке. Далеко от бомбежки и усладительно, – пробасил Буретин и уронил голову в рожь.

– И такой разговор неправильный, – заметил Трунов, – непорядочный разговор, детский.

– А какой такой взрослый ответ у тебя на табачное дело? – дерзко спросил Жуков и покраснел. Покраснел, может, от последнего слова, потому что там, в лагерях, совсем недавно называл лейтенанта на «вы». – Какой у тебя правильный ответ?

Тут только взгляд от вещей, от перелеска, от рук своих Трунов перевел на большие, еще ребячьи глаза отделенного.

– А такой правильный ответ, товарищ Жуков: подождать да помолчать, – едва сдерживаясь, ответил Трунов.

– А что мне молчать? Что покрывать беспечность? – зажигался Жуков. Трунов покачал головой и осуждающе поглядел на сержанта.

– Что ты так глядишь на меня? – ерошился Жуков. – Запугать хочешь? Так вот сейчас «юнкерсы» прилетят. Они исполнят это лучше тебя. Они нас всех в щели загонят. И тебя тоже. И тебя, слышишь! Дак уж поговорить бы попросту. А то там учительница без конца: это нехорошо, да это нельзя. И тут то же.

Буретин перевернулся на спину и выдохнул в небо:

– Ха-ха-ха!

– Да об чем ты поговоришь, если ты зелень! – кинул Трунов.

– Я – да. А вот Гневышева послушать. Он нам всем в отцы годен. И тебе, и мне, и всем нам. У него-то, поди, за плечами – ой, ой, ой! Гневышев, говори, пока «юнкерсы» собираются. У тебя в вещмешке полное хозяйство, даже свечка. Свечка-то зачем?

– А со свечкой светлее, – мягко ответил солдат.

После обстрела, который для батареи кончился благополучно, Гневышев еще больше утвердился в мысли, что воевать минометами куда безопаснее. А для него это как бы перекур в войне. Ему как-то живо вспомнилась работа в шахте, в Баргузинзолоте. Долбишь, долбишь ее, жаришь, прогреваешь, из сил выбиваешься, дыму наглотаешься так, что не помнишь, как сядешь в цепню и как тебя выволокут наверх, и после дыма-то, после чада как сладок другой дымок, перекур. И вот таким всегда Гневышев был: хлеб так хлеб, золото так золото, не искал в жизни и побочных кривых дорог, перекуры одни были в его беспокойной жизни. А ведь там же, на золоте, золотом-то и не занимались многие приехавшие с ним. И вспомнилась ему то ли правда, то ли побасенка.

– Вот, может, я вам историю со