Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

народное, конец капиталистам и царям, народ властвует. А газеты… Я их читал, конечно, и хоть мужик, а понимал, что они про меня наговаривают, а все для себя-то думал: «Власть моя форс держит, власть без форса, без этой самой политики – какая власть?» Я и похваливал ее: молодец, Советская власть. И когда налоги понесли повторные и тройные, я и тут свой счет вел: власти во как деньги нужны, ну, власть своя, воеваная, пускай возьмет, может, и мне останется. Пускай власть крепит силу – враг он, конечно, был, извечный враг, да жил он где-то за границей – того врага я признавал завсегда, того надо остерегаться. Против такого врага и я враг – бери, власть, деньги. Раз фронтовой дружок пришел ко мне и такой повел разговор:

– Ты изменил Советской власти и в богачи попер.

– А что тут плохого? – говорю. – Давай и ты тоже богатей. Разбогатеем все, страна богаче станет, только и всего.

– Я, – говорит, – и мог бы, но не стану изменять идее.

– Твоя идея – жить в бедности, моя – в зажиточности, – говорю. – Испокон веков человек от бедности спешит к достатку. Найди такого дурака, чтобы жил в другую сторону. Ты, говорю, уродина, коли живешь не по-людски.

– Ишь, – говорит, – как тебя собственность-то насквозь прожгла. Ты, говорит, чужак и неисправим. Тебя лишить голоса надо, а то заразишь людей. Ты, – говорит, – в председателях сельских ходишь, так и отсель тряхануть надо.

Ну, верно, скоро вывели меня из председателей и голоса, конечно, лишили. Тут я и подумал: «Дело заходит далеко, и философия моя пошла насмарку, тут надо башкой поломать вдругорядь». И потом уж сколько я этих философий пересоздал, пока, по войну самую, мотало меня по земле, ровно вихрь какой под меня подкатывал. Носит и носит, уронит на землю на часок и опять несет. Как носит? А так, что оставил я свою Нюрку в деревне с двумя детишками и полетел. Чутье у меня было препорядочное. Не страх, не-ет! Я страхом не болел никогда. Чутье такое, что газетки-то не зря говорили. Одну я прочитал особо внимательно, с корки до корки и еще раз пять пропахал и по газетке той уяснил себе новую философию. И убегай-ка ты, Евлаха, пока цел и силенки есть. Пока вражда эта идет мелкой волной, пока ветры-то верховые не спустились на землю и пока сам не ввязался в этот вихреворот. Так мы и договорились с Нюркой, чтобы мне затеряться временно, будто умер где. И в тридцать-то лет холостым опять стал. Так вот, сел в поезд с узелком маленьким в руках, ничего не надо было, только жизнь шибко хотелось рассмотреть поближе и пошире, хотел затеряться и как бы сызнова жизнь начать. А ни обиды у меня не было, ничего, на себя разве только обижался, что мысли-то мои разошлись со временем. Там уж, когда в душе новое утверждение придет, Нюрку и детишек возьму к себе. Бумаги, справки разные – все у меня гладко было сделано, воспользовался своим председательством. Смошенничал, а что поделаешь? Узелок-то с бельишком у меня свистнули в первую же ночь. Я на багажную полку залез и спал там два дня. Ну, думаю, чист и непорочен и хвост заворочен. Легок вовсе стал, и билет только до Челябы взят. А мужик я видный был. Это сейчас я деформацию поимел по случаю фронта и ранений. А был форсист, ловок и мордой недурен. От Челябы поезд на Свердловск потянул, а я без билета и без денег. Подходит ко мне проводничка, девчонка лет двадцати.

– Билет ваш? – спрашивает.

Я показываю свой потраченный.

– Дак это, значит, без билета едете? Сойдите на следующей станции.

– А ведь я, девушка, на гигант-стройку еду. Еду строить Нижнегородский автозавод. Ты же знаешь, что обворовали меня. Не тревожь-ка меня, будто и не видела.

– А проверка? Как я с тобой?

– Я сам за себя отвечу, девушка. А колес не продавлю. Зато строитель какой явится в Нижний.

– А я ведь тоже нижегородская. Слышал Кстово?

– Нет, дорогая, Кстово я не знаю. А за землячку пошла бы. Хороша ты, курносая! Не замужем еще?

– Поди, и вы не женаты? – захохотала она.

– Был бы женат, с семьей на стройку ехал.

– Бородач такой – и холост!

– Бороду я в минуту смахну. Дай зайду в твою купе.

– Ну ладно, – говорит, – иди, там мыло и зеркало есть.

А с бритвой я не расставался. Она единая у меня и спаслась, потому что отдельно ее за голенищем вез. Очистился я и подушился даже, и как глянула девка на меня, так ее бровки и подскочили. Пондравился, видно, да только я-то тогда думал не о ней. К Кунгуру все места заняли. И тут пошла проверка. Я в тамбуре по железной лестнице на крышу залез и тут уж в обнимку с трубой прокатился.

На Пермском речном вокзале попробовал ночевать, но меня три раза будил милиционер, потом увел в милицейскую дежурку.

– Кто ты такой? Куда едешь? – спросил там начальник.

– Еду строить автозавод, – сказал я уверенно и поглядел, не моргнув, в глаза ему.

– В Нижний, что ли? – спросил начальник.

– А куда же еще?

– Что так потасканный?

– Меня дорогой обокрали.

– Поди, и документы тоже украли? Не так ли?

– Документы сохранились.

– Показывай.

– И покажу, – норовисто отвечаю. – Позвольте разуться, они в сапоге у меня.

– Давай поживей.

Я разулся, неторопливо размотал портянки и из-под стельки достал бумажки.

– Ага! – подобрел начальник. – Сельсовет командирует тебя на стройку. Дак что же тут болтаешься? Что ты зазря время тратишь?

– Не на что ехать. Утром на барахолку съезжу, бушлатик вот этот продам.

– Не надо, – поскреб свой вихор начальник. – В двенадцать ноль-ноль пароход пойдет, как раз до Нижнего. Я тебя на него суну. А то ты много настроишь по вокзалам-то разным.

– О! Вот спасибо за такое дело, – обрадовался я, что дело-то принимает добрый оборот, и, чтобы еще больше поверили мне, спросил: – А могу я тут у вас прикорнуть? Шибко спать хочется.

– Что с тобой делать, ложись вон в угол подальше. Только спать-то вроде некогда.

На улице уже скрежетал первый трамвай. Приехал я на барахолку до восхода солнца. На безлюдной площади один подметала пыль клубом поднимает. Я лег подле крылечка и уснул. Разбудили меня, когда уже люд кругом копошился.

– Вставай, непутевый! Что, в каталажке захотел посидеть? – пнул меня под зад старикан. Я поднялся, отряхнулся, бушлатик свой на руку бросил и заорал:

– Кому по дешевке! Совсем даром отдаю!

И такая-то уж меня