Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

хлопали пэтээры, да чья-то пушка справа била по танку и мазала. Бухал и Гневышев своим пэтээром, целясь в пушечную и пулеметную амбразуры танка. В бою ему не доводилось стрелять из этого ружья, но он помнил, как на стрельбище его пуля разворотила железную полосу в палец толщиной. Он понимал, что ничего с танком сделать не сможет, разве поцарапает его или случайно попадет в прыгающие и все убегающие от мушки амбразуры. Но он стрелял и стрелял, встряхиваясь от непривычно сильной отдачи и не чуя боли в плече.

«Экой дурак за пушкой сидит», – ворчал он не на себя, не на свою слабость и беспомощность, а на того артиллериста-наводчика, пушка которого хлопала и мазала. Танк был близко, месиво из земли, колосьев и соломы сваливалось с его потолстевших гусениц. Близко уже слышалось оглушающее харканье лениво ворочающегося ствола, треск пулемета, а Гневышев стрелял, сознавая, что не надо бы уже стрелять, потому что и ружье перегрелось, и требовалось делать что-то другое. И тут он увидел, как спереди и слева танка лопнули гранаты и чья-то бутылка с горючим пришлась по башне. Легкие синие лоскутья огня отлетали от брони и свивались в дым, но танк все шел, миновал Гневышева и, ткнувшись в крутой бруствер окопа, промял его неторопливо и опрокинул миномет. «Ну-ка, чо ты дальше скажешь», – прошептал Гневышев и нащупал за собой бутылку. Огонь ее лизнул корявую броню и переполз на бак, из которого лилась огненная струя. «А дырку-то эту не я ли проделал?» – подумалось Гневышеву. Танк рыкнул последний раз, грохот и скрежет его оборвался, и из открывшегося люка один за другим вывалились немцы. Отбиваясь от огня, как от ос, они побежали было от огневой, но тут же попадали в рожь, молчаливо и ожесточенно тычась лбами о землю. Гневышев искал взглядом Трунова – ему сейчас же хотелось увидеть лейтенанта, посмотреть в глаза и найти в них и испуг, и удаль, и вздох, и легкость, все то, что он сам испытал после первого своего боя, хотелось крикнуть что-то радостное или хоть круто и весело выругаться. Но лейтенанта он не находил и тревожно спросил Жукова:

– А где командир? Где?

– А верно, где? – спохватился и тот.

«Неужели еще в ровике? – испугался Гневышев. – Что он медлит, что копается?» Он обежал горящий танк, перескочил через распластанный миномет. Опорная плита его сдвинулась и закрыла щель. Напрягшись, Гневышев отволок ее в сторону и увидел торчащие из глины сапоги.

– Лопаты! Живо! – крикнул он и не мешкая потянул за кирзаки, они, разношенные, сползли с ног. Подоспевший Жуков помог вызволить лейтенанта из земли. Серого и запорошенного, они отнесли его в сторону. Санитар Смирнов захлопотал подле Трунова. Расчеты бойко оттаскивали от огня мины. Но танк взрываться не думал. Он подымил еще немного и притих, и, словно забыв о случившемся, батарея пристрелялась и повела огонь по новой цели. Лейтенант Буретин поднимал и опускал руку, ширил глаза и перекашивал рот, будто хотел перекричать стальной рев орудий:

– Огонь! Огонь!

Трунов лежал, привалясь к ящику головой, непонимающе оглядывал огневую и вяло тер тылом руки шею и лицо. Он сам подтянулся к ящику, потому что лежать пластом было стыдно; он считал себя виноватым в том, что не осмотрелся и так несуразно его зарыло в ровике; что все работали, все здоровы, лишь он лежал, и извинительная улыбка набегала на его лицо. Он попытался подняться, но дрожащие слабые руки сламывались в локтях, и он опускался опять головой на ящик. После огня, как измочаленные, вытирая пот подолами гимнастерок, солдаты падали на траву, сваливались подле Трунова.

– Ну, как, лейтенант? – спросил его Жуков. – Мы же вон как волокли тебя. Как корягу замытую выворотили Ну, как?

– Шею немного поламывает, – ответил Трунов.

– Это ерунда. Запиши в книжечку, мол, такого-то числа хорошо отделался.

– Да вот потеря: очки куда-то подевались.

– То-то я и гляжу, каким-то другим ты стал.

И все отметили осунувшиеся без очков лицо и нос лейтенанта.

– Отыскать лейтенанту очки, – распорядился Жуков.

Подошел Буретин и сел на землю, охватив колени руками, и Гневышев сел рядом, и все были потные, жаркие и счастливые, как охотники, за спиной которых лежал поверженный медведь, а им и дела нет до него. Танк, как помеха, торчал на огневой, обгоревших немцев спрятала рожь, и никто о них не проронил ни слова.

– Вот покурить бы кстати, – не унимался Буретин и потер руки.

– Одну бы затяжечку, – с шутливой жалобностью протянул Гневышев.

– А вот и очки, – обрадованно сказал подошедший солдат, подавая их лейтенанту на широкой ладони, – в щели нашли.

– Да, да. Когда тащили, они и сползли с меня, – объяснил Трунов.

– Это воевать в очках – чистая беда, – посочувствовал Гневышев. – Глаза береги и очки береги.

Дрожащей рукой Трунов надел очки, лопнувшие еще в двух местах.

– Дай-ка, – снял их Гневышев. – Что делать с ними? Ведь рассыпятся. У тебя, санитар, клейкопластырь, поди, есть, – обратился он к Смирнову.

Клейкую ткань Гневышев положил на ящик, вырезал складешком два кольца и приклеил их с обеих сторон окуляра. Солдаты засмеялись, когда он надел очки на нос лейтенанта.

– А мы и для другого глаза такую красу сделаем, а то ни человек, ни сова.

И пока Гневышев возился с очками, Трунов вздрагивал от воспоминаний, как его заваливало в щели и как уж он вовсе похоронил себя. Он улыбнулся продолжительнее, с благодарностью поглядел на Гневышева и потряс его широкую жилистую руку:

– Отремонтировал. Спасибо.

И уставился на новый, третий, след танка в ржаном поле. Солдаты выправили Трунову щель. Стала она шире и глубже, и можно было в ней сидеть и лежать и даже плясать, как пошутил Жуков. Трунов торопился войти в себя. Он поднялся на ящик и зашевелил плечами и шеей, словно устанавливал их на прежние места, затем поднялся на ноги и, ставя их широко, как учатся ходить, пошагал к связисту.

– Это ты, Ваня? – обрадовался он, услышав в трубке голос комбата. – Как ты там?

– А что со мной поделается; я среди пехоты. Тебя-то здорово?

– Да вот очки.

– То-то же, очки. К бабам в город бегал, а что бы там об очках подумать.

– В кармане у немца нашли, да не подходят.

– Говорят, ты поджег танк-то?

– Может, я, может, кто другой

– Гляди, и награда будет. Как там наш портной?

– Ты почему, Ваня, так – «портной»? Он на батарее лучший солдат.

– А я нет-нет да и вспоминаю, как он шил нам шинели. А ведь не умел.

– Не