Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Про табак не говори, про спички можно, – поддержал Жуков.

– Эт-та, приехали мы на золото с дружками. Кто плотником, кто лесорубом устроился, я пошел ворочать камни да землю, ворочал лето, а золото и в глаза не видел, глубоко сидело, язва. А вот один из нас, как приехал, так сразу в сторожа определился. Ему говорим: «Ванька, разве ты за тем тащился тысячи верст?» А он говорит: «Ваше дело – там, мое – тут», – и весь ответ его. Мы, золотишники, так и не добыли себе разживы, только вовсе пооборвались и попали в тот поселок, в котором Ванька сторожем служил. Глядим – дом он сбахал огромный, две коровы породистые и ребятишки одеты ладно. Спрашиваем: «Как это тебе удалось разжиться?» – «А я, гит, со спички разжился». – «Как со спички?» – спрашиваем. «А вот глядите, как», – и с тем снял с лампы стекло, вынул из коробки спичку и подпалил безголовый конец, прикурил скоренько и ту спичку опять в коробок сунул. «Вот так, гит, и жил, вроде ел и пил, а спичка выручала».

– О, политик! Обхитрил нужду, – сказал Буретин.

– Тут и ума надо. Ведь вот как изворачивался, – добавил Жуков. – А не про себя ты это? Вроде бы с виду похож.

– Не-е, – замотал Гневышев головой, – моя жизнь прямо шла, а иногда подумаю, воюет ли тот Спичкин Ванька, может, и на войне спичку отыскал.

– Это не он, Гневышев? Не твой Ванька Спичкин на формировке-то к нам во взвод прибыл? – захохотал Буретин. – Помните Савоськина, этакий узкоглазый, еще себя за парикмахера выдавал? Я в лагерях замаялся тогда с ним: катушку нести не может, задыхается, падает, за сердце хватается, сопли распустит до самой нижней губы, а то и заплачет, и так-то по правде заплачет, что жалко станет. Ну, ладно, садись, говорю, к аппарату. И тут дело не идет: клеммы перепутает, всю команду переврет, такую дикую ахинею понесет, вот, думаю, с таким дурачком да на фронт. Ладно, поставил его в огневой расчет, а он… да сами помните.

– Мину в ствол взрывателем опустил, – вставил Жуков. – Ладно, разряженную.

«Да ну его к такой-то матери», – заорали тогда все. А тут ребят-сибиряков подбросили, и мы с комбатом отделались от него, взяли от нас куда-то этого Ваньку Спичкина. И забыли вроде уж его, а тут, на передовой…

– Кухню оседлал, вставил опять Жуков. – Черпаком орудует.

– И соплей у стервеца не стало. Белые нарукавнички, халатик на нем, и морда такая умная и веселая, румяный да бравый такой. В очереди меня за десять человек заметил: «А! Товахгис лейтенант, товахгис лейтенант. Я вам побольсе, погусце».

– Хгодной взвод, хгодная батахгея, – дополнил Жуков. – Вишь, родной стала.

– Ха! Ха! Ха! Живуч, стерва, этот Спичкин, – закончил Буретин.

Трунов будто и не слушал, он небо оглядывал, услышал гудение далеких «юнкерсов».

– В ще-ли-и! – заорал он, по фронту батареи развеивая голос свой.

21

«Юнкерсы», разбитые на тройки, плыли на небольшой высоте, и было ясно, что шли они бомбить не дальние тылы, хотя шли и напористо. Ватные цветки разрывов развертывались и вяли вокруг них.

– Пролетят, – сказал Жуков, высовываясь из щели.

– Погоди-ка, – ответил ему Гневышев.

Из первой тройки вывалился передний и, кренясь на крыло, как бы поворотил назад. Передняя часть его словно оступилась на воздушной дороге, и со свистом и воем он стал падать, казалось, прямо на Гневышева, будто его-то он и разглядел, его-то ему и надо. Удары один за другим завстряхивали землю, с брустверов посыпались комья глины, падая на ноги, на голову, на спину. «Эко хлещет, – думал Гневышев, – эко не знает, что все попрятались, выколупни попробуй. Э, вовсе рядом уронил, черт, так всю щель порушить может, берись потом за лопату да поправляй. А землей, а глиной как запахло, да я, кажись, наполовину похоронен. Ну, бей, черт с тобой, прямого-то попадания на свете не бывает, все равно это не разведка и родимая земля запрячет. Однако все там, наверху, исперекорежило, и минометы, поди, опрокинулись и лежат вверх лафетами». Когда упала такая же тяжелая и пустая тишина, Гневышев высунул голову и встретился взглядом с Труновым, как из могилы вылезшим, сплошь осыпанным серым прахом земли.

– Жив, старина? – Голос лейтенанта казался тонким и слабым.

– Живой, – протянул Гневышев и оглядел небо: оно было чисто, голубо и спокойно. Ни близко, ни далеко не было ни своих, ни чужих самолетов, и, казалось, упала на землю случайная минута мира. И на батарее не было видно заметных перемен: минометы – их Гневышев пересчитал – стояли на своих местах, упрямо уставившись в небо стволами, и шинели, и вещмешки, и чайник с водой находились там же, и пэтээры так же покойно лежали на отшибе в своих ровиках. Только во ржи желто разметнулись свежие воронки, и хлеб полег вокруг, прибитый землей и взрывом.

– Пошарило и нас чуть-чуть! – крикнул Буретин и встряхнулся, окружив себя облаком пыли.

Трунов все еще стоял в щели и подолом нижней рубахи протирал очки. Жуков запылен не был, может, он успел вытрястись. Глаза его блестели, он брался за черенок лопаты, показывая на нее, но до лопаты ли сейчас было. Отчаявшись, что его так и не поймут, он спросил:

– Это откуда же такая лопата?

– А бомбой, должно быть, вырыло, – сказал, засмеявшись, Гневышев.

– Не твоя, Протасов? – спросил Трунов.

Шофер оглядел лопату, крепко источенную, немецкую, с толстым, прочно посаженным черенком, и сказал с сожалением:

– Нет, не моя.

– Спокойненько! – хитро улыбнулся Жуков. – Ее волной из шестой батареи занесло. Лежу в щели, а она летит ко мне. Знает, что в ней нуждишка.

– Ты в кою пору, не в бомбежку ли? – не договорил Гневышев и заметил, как Трунов долгим изучающим взглядом посмотрел в смелые и лукавые глаза Жукова, покачал головой и сказал:

– Ладно. Прилетела – так прилетела. Очень-то не показывай. А вообще-то, зря из-за…

– Из-за пустяка рискуешь, хотели сказать, – продолжил Жуков. – А нет, лопата не пустяк, лопата – наша спасительница.

Санитар Смирнов, припадая на ногу и придерживая санитарную сумку, понесся в пятую батарею, а Трунову захотелось к телефону, захотелось услышать голос комбата.

– Ваня! Это ты? – спросил Трунов, цепко охватив трубку, и облегченно, даже радостно, стал докладывать.

– Да все в порядке. Все цело, все живы, а как у вас на НП? Тоже порядок? Ну и хорошо. Старик? Он цел и невредим. В шестой, Ваня, что-то неладно. Видимо, потеря есть. Возятся, машину подкатили. Очки-то? Очки пока терпят. Словом, все пока ладно и не убыль на батарее, а прибыль.