Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

приучиться надо домысливать, дорисовывать невидимую сторону боя, а без понимания того кажется, что взрослые, и неглупые, люди заняты опасной игрой. Вон Трунов выпятил грудь, косо растянул рот и упоенно кричит:

– Ба-т-та-р-ррея! Одной миной – огонь!

И, словно забавляясь, отвечают ему командиры:

– Выстрел! Выстрел! Выстрел!

И как отгремит батарея, будут слышны звон и грохот соседних батарей, будешь видеть оскалы зубов, округленные глаза, резкие взмахивания рук и странное безголосие людей. Тут после разведки-то, можно сказать, покой, тут «дом отдыха», как назвал минометное дело их комбат. Он и сам не раз замечал за собой, война сработала с ним такое, отчего он стал спокойнее, нет у него прежней утомительной суетности, окрепла покорность военному делу, и ему хотелось любить всех, кого он вокруг видел: он любил Трунова за неумение браниться и за то, что во всех отношениях со взводом он умел сдержаться, хотя по природе и был горяч. Он любил Жукова, командира своего расчета, за вспыльчивость, невоздержанность и суетность, за лихую, но все еще неумелую матюгню мальчишки. Он подходил к нему и просил раз только дернуть за спусковой шнур и потом глядел, как мина, выхаркнутая из ствола, уходила в небо, покачивая стабилизатором, словно прощалась. Он даже хотел, чтобы тревога вошла в него, но тревога не входила, а помимо его воли приходило и разворачивалось военное утро, много раз встречаемое, летнее и зимнее, дождливое и, как вот это, солнечное и светлое, словно предназначенное не для войны. В грохоте и звоне, в рычании и гуле примолкли ржаное поле, травы, перелески, и птицы в них с верхних веток слетели вниз, ожидая, скоро ли все это кончится. Думалось Гневышеву, что где-то там, на востоке, тоже утро, и поют над рожью птицы, и покойные туманы, а не сизые заволоки чада плавают над тихой, неиспуганной рожью. Давно-давно, в начале войны, он боялся умереть, думал только об этом, радовался, когда бой стихал и приходила ночь: еще на день подвинулась война к своему концу, ведь не вечна она, и так пройдет очередное завтра и послезавтра, и, дай бог, может, спасется он. С годами думы такие сгорели наконец, испепелились, и ему никогда теперь не вернуться в прежнее состояние. Он стал замечать, что в думах все чаще улетает далеко от войны. Сам себе дивился, как может в громе-то, в грохоте, когда то близко, то вдали лопаются снаряды, как он может думать о прошлом: вспоминать, как покупал, а затем скоро и продавал коровенку, повторять давнишний с кем-то спор, воскрешать радостные и горькие минуты встреч, расставаний, смертей и рождений. Как старший по возрасту он жалел всех ребят батареи, он так их в уме и называл «ребята» – и тех, которые были рядом, и тех, кто ими командовал, и тех, кто был не из его взвода, и ел, и ездил, и разговаривал от него далеко. Любил их вот такими – потными, ворочающими двуноги-лафеты, заворачивающими пудовые мины в стволы, отскакивающими и подбегающими вновь к ухающим орудиям, расстегнутыми, окруженными сидорами, шинелями, ящиками, забывшими, что расслабли обмотки, вот-вот вывалится из-под них другое орудие солдатское – ложка. Гневышев неторопливо шел в перелесок, заворачивал себе на плечо ящик и подносил к миномету. Шли минуты боя, когда никто еще не устал и каждый был охвачен молодым возбуждением. Вот и Гневышев подошел к Жукову и крикнул ему в самое ухо:

– Пошла работа!

Тот улыбнулся торопливо, должно быть, не расслышал и крикнул в ответ:

– Таскай!

Что-то домашнее виделось в движениях Гневышева, будто ходил по двору хозяин, запрягся неторопливо делать одну работу за другой. Он переколет все напиленные дрова, сложит в поленницы, там начнет хомут чистить, у оглобель тяжи подравняет и толкнет телегу в сарай, двор подметет – и дела сами идут в его руки: меня сделай, меня возьми. Не торопи Гневышева сделать все дела на огневой, он бы сделал их – не торопи воина. Не сломает Гневышев гвоздодером досок, снимет их осторожно и грудкой сложит подле, будто нужны они ему огород городить. А как создаст подле орудия запасец мин, примется помогать солдату навешивать на стабилизаторы кисло пахнущие колбаски зарядов, став на колени, потому что ему не по годам сидеть на корточках. А тут заметит – ремень спуска короток и стреляющий боязливо тянется за ним из ровика, Гневышев сидор развяжет и, порывшись, извлечет конец шнура, скрутит его вдвое и привяжет к ремню.

– Пробуй-ка.

Когда чаще стали рваться немецкие снаряды, Гневышев позвал шофера.

– Подсоби-ка, парень, не успеем.

– А что такое? – спросил Протасов.

– Кидать часто стал. Мы ямку выкопаем и туда мины. А вдруг ахнет?

– Ахнет, так всяко ахнет.

– Вот я и говорю, чтобы не шибко.

– Этого не надо, – услышал разговор Трунов. – Не надо ямы подле орудия. Из лесу почаще носи.

Гневышев поглядел на Трунова, соображая, руку к затылку занес, но, не поцарапав его, догадливо крякнул.

– Эт-та верна. Не докумекал, – осудил себя Гневышев и пошагал в перелесок, качая черной пропотелой спиной.

20

Ахнуло в правое дальнее крыло соседней батареи. Клубы чада на минуту заволокли орудие и расчет, а как на рожь свалило чад, там все еще молчало, и потом забегали, засуетились люди, но тут новая, своя, команда по батарее заняла заботами, и никто не взглянул, как санитар Смирнов, тоже немолодой, маленький ростом человек, рысцой побежал туда. Сзади послышалось бычье мычание «катюши», и тусклые дневные ленты огня блеснули над головами, разлиновав небо. В соседнем распадке заохали гаубицы.

– Разгуливается утречко! – крикнул Гневышев, проходя мимо Трунова.

– Вроде того, – широко и с напускным равнодушием оглядел окрестность Трунов.

Он все еще не мог привыкнуть к роли взводного командира и старшего на батарее, и, чем больше разгорался бой, тем сильнее он понимал, что ему надо что-то делать, но что делать, он не находил. Расчеты работали, не мешать же им. Он насмешливо подумал о себе, что вся его работа заключается в том, чтобы, как эхо, передавать услышанную по телефону команду. Трунову сейчас потаскать бы ящики, а он, сильный и крепкий, ходит пять шагов туда, пять – обратно, поправляет на носу очки и руки то назад бросит, то вперед. «Я самый бездейственный человек на батарее, – подумал он, глядя на энергичную работу расчетов, – но кому-то, видимо, надо стоять вот так и глядеть вот так важно и холодно». К счастью, НП замолчал, пришла машина с минами, и он сейчас станет распоряжаться разгрузкой.

– Что там, в шестой? – спросил он Смирнова.

– Двух отправили! – прокричал