Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Ни хрена я тебя не понял, – отвечал Евлампий. – Я отвозил вчера кнутом Егоршу потому, что шибко рот у него широкий, а ему его вовсе открывать нельзя, потому что до скончания войны колчаковец. Вон ведь до чужой границы допер и вернулся. Зачем утекал? Чего там искал?

– Ить вернулся. Мало этого разве? – возражал отец.

– Надо было вот тут вертаться. А потому буду стегать. А кто похожий подвернется, и того стегать буду. Уму-разуму учить буду, имею право. Я поборник Советской власти, – стучал Евлампий себя в грудь и при слове «поборник» громко гукал губами, словно все еще стрелял.

Свой мир сладкий, свою меру власти и завоеваний принес Евлампий в село и шибко уверовал в это. И когда отец его пришел к нему в сельскую и сказал о мельнице, Евлампий уцепился за дело обеими руками.

– Смелей, тятя, чего тут рассусоливать. Ты батрачил у него. Заработал. Сколько отдает?

– Да один постав. Мукой, говорит, разочтешься.

– Где один, там и три будет. Бери, а я отсюдова подсоблю. Батраку в руки идет. Это власть поддержит.

– Ты, Евлаха, не вздумай силкой, – советовал отец. – Я работал у него пять лет, и в обиду он меня не давал. Хозяин дает постав потому, что ты, говорит, Оська, умный мужик. Я, говорит, тебе разжиться помогу. Я знаю, говорит, что за тобой не пропадет.

– Ладно. Дарит ли, как ли, бери, а там видно будет. Поди, поставишко-то – дрянь какая-нибудь? – спросил Евлампий.

– А вот и пойдем, поглядим.

А что бы смотреть постав? Мельница новая, за войну поднята. О такой паровой мельнице вокруг и не слышно было. Правда, постав был крайний и послабже других, и отец с сыном неделю голову ломали, как усилить. Скоро от размышлений перешли к делу. Хозяин тревожился и все подходил, говоря:

– Ох, наулучшаете, ох, остановите мой пар. – Он паром называл мощность паровика.

Гневышевы в один голос отвечали:

– На тебя и на нас хватит силы. Увидишь. Она же вполовину мощности работала.

Все лето отец ковал новый жернов, раза в два тяжелее хозяйских. Страхи брали, повернет ли его пар, и сердце у Гневышевых замерло, как стали пускать постав. Хрястко и раздумчиво жернов сделал первый десяток оборотов и начал убыстряться, и опять сжалось сердце, как бы стан не развалился, как бы выдержали все укрепы и болты. Трясется и гудит рука Евлампия, приложенная к свае, вертится и попыхивает жернов, а из желоба в деревянный шкаф сыплется мягкая теплая струя.

– Один ваш постав двух моих стоит, – сказал хозяин.

– Пожалуй, трем не уступит, – отозвался Евлампий и пожевал мягкую муку. – Экая благодать, что твое молоко.

Лазил Евлампий по стану, проверяя, все ли ладно, нет ли где трещины, не пахнет ли горелым, и в этот день записал в памяти, что свершился поворот, что вот оно то, что завоевывалось, только старайся тому толчок дать. Сельскую он не бросал, на мельницу проторил дорогу и чуял, что одно без другого жить не должно. Евлампий крепил власть, навык стучать по столу и ожесточаться взглядом, за столом важно перекашивал плечи. Иного непокладистого мужика втолчки прогонял за порог. «Так только надо держаться», – думал Евлампий. Потом где-то поослабить, когда пообвыкнут и поймут, что это и есть корень завоеваний. В голове кружилась своя, не книжная, теория: трудовая власть – это труд твой, труд для себя, а значит, и для людей. Трудом своим ты что хочешь добывай, хоть на небо лезь. Опершись на локти и стуча перстом о стол, он поучал пришедших к нему мужиков:

– Ты, Ванька, лопух. Тебе тесть такое хозяйство дал, а ты сидишь, как курица на яйцах. Ты заводи маслобойку, видишь, в ней какая нужда. Надо шевелить башкой. Вон дом казенный пустует, я тебе по дешевке отдам. Ты, Нефедка, какую холеру залежь-то растишь? Скатай к кыргызам, купи пары три коней и десятин тридцать распаши. Земли-то, земли-то у нас золотые. Ух! Я люто ненавижу лежебок. Хвалю Митрия Егорыча, учитесь у него. Ты, Егорыч, давай другую лавку открывай, до коих пор луговским ходить к нам в Заяры. Надо так зажить, мужики, чтобы у нас вовсе вывелись нищие. Силовать буду, носом тыкать буду, бить буду по сопаткам, а заставлю работать, спасибо потом скажете.

У Плетнева, коего мельницу всю купил, Евлашка на колени вставал и плакал:

– Ефим Кондратьевич! Дак что же ты нас покидаешь? Такое время пришло. Живи да радуйся. Да если мы все дружно, рук не покладая, трудиться будем, какой Россия наша станет. Эт-та самая великая и сильная держава на свете будет. На карте-то, батюшки! Как она, наша страна, по земле-то разметнулась, так опояхом и взяла ее. Если б каждый, как ты, работал, это бы за десять лет весь мир купили – и вот и слава вечная русскому народу…

16

– Эй, спишь, что ли? – услышал Гневышев над собой голос комбата. Это он еще не ушел на НП или вернулся оттуда – растерялся во времени Гневышев. Он поднялся в щели, поломался, покачался в поясе, разминаясь.

– Кто же это вырыл ровик для мин?

– Я рыл, – ответил Гневышев.

– Рядом-то с орудием?

Гневышев оперся локтями о бруствер и вывалился из ямы, отряхнулся и стал перед капитаном навытяжку. Он был еще у себя в деревне и не понимал, в чем его оплошка.

– Это я распорядился, – сказал подошедший Трунов. – Тут, капитан, кусты, тут бугор, больше некуда.

– Так вот в кусты, в кусты, подальше. Поднимайте расчет и копайте.

Лопату Гневышев держал подле себя, в щели. Он достал ее, протер травой и пошел в заросли березняка и орешника. «Оно правильно командир сказал, там безопаснее, но какая работа, до рассвета пророешься». Гневышев постоял в кустах, покряхтел, досадуя. Как много у минометчиков этой зряшной разовой работы. А потом еще придут сюда мужики здешние и заочно облают за разор леска. Он потоптался в кустарнике и, поняв, что лопатой одной тут ничего не сделаешь, вернулся назад.

– Идем, идем, старина, – поторапливал его командир расчета.

– Ломы, топоры берите, – сказал Гневышев.

Ребятам хотелось поскорей отделаться от безвременной работы, и они, посбросав шинели, торопливо принялись за дело. Хрустели корни, звенели топоры. Луна уже склонялась к горизонту, и было не понять, ее ли свет или свет утра брезжит над головами. Скоро среди кустов обозначилась яма, пахло парной землей, измятой травой.

– Ну, скоро бегать тебе, солдат, в этот лесок, – сказал командир расчета, и Гневышеву