Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

дурачок один, да молодой адъютант запомнились от той поры, от короткой колчаковской солдатчины. Дурака звали длинным прозвищем – «семь листов при одной заклепке». Раз, когда не было рядом чеха, с дурака стащили дерюжье обмундирование, набили ветошью и привалили к березе, примостив сверху дуракову фуражку. Как и ждали, чех издали принял чучело за пьяного солдата, раскорячившегося у березы и неспособного стать в строй.

– Свинья! Мерзавец! В строй! – закричал чех. Солдат не двигался, и Буй хотел уж было схватить его за шиворот, но тут же попятился, заморгал глазами и вытер платком вспотевший лоб. И вдруг увидел в строю полураздетого солдата.

– Кто это устроил? – вкрадчивым голосом спросил его чех. – Я тебя расстреляй! Это насмешка над мундир! Это военный преступлений! Это большевистский зараз!

Гневышев не один стаскивал одежду с солдата, а в набивании ее ветошью не участвовал, он дурака держал в это время и уговаривал: «Ну, смотри, заклепка, молчок: придушу. Слышишь?»

– Значит, сам наполнил чучело? Та-эк! – выпытывал чех.

Дурак затрясся, дико зарыдал, оглядывая строй.

– Ну! Ну! Смелоу. Покажи.

Дурак шел вдоль строя, а Гневышев насупил брови и заострил глаза, отпугнуть своим страшным взглядом хотел, и прошел было дурак; но вернулся и указал на него.

При воспоминании той давней картины по телу Гневышева озноб прошел. Так далеко то время, и так живо воспоминание. Гневышев перевернулся на другой бок – ведь и уснуть надо. Что его мучает прошлое в эту ночь. «А дай, буду дышать глубже, дай, вызову чертиков в глаза, пусть попрыгают, попляшут, голова зальется бездумной мутью, и тогда усну», – думал Гневышев и вызвал чертиков, и они прыгали, корчились и рожи всякие строили, пока Гневышев держал их памятью, и смывались забытые, и опять рота, и опять чех, и уж строится отделение, чтобы исполнить приказ его, и гробовое молчание роты, и дрожащая нить ожидания, и Евлашка, вовсе молодой, все еще ждущий, что кто-нибудь помешает порвать эту связь с миром, на который он сейчас глядит. И это сказочное пришествие спасения, невероятное совпадение случаев – прискакал штабной офицер, адъютант командира дивизии поручик Селевин. Его больше никогда не видел Гневышев, а вот и сейчас видит его, как видит Трунова, молодым и румяным, подскакавшим к ним и осадившим коня между стволами винтовок и Гневышевым.

– В чем дело? – по-ребячьи взвизгнул он. – В чем дело, спрашиваю? Красные Лосиху взяли! А вы… Да что это за чучело к березе привалено?

– Да это пошутили, – сказал кто-то.

– Ну, нам не до шуток. Строиться!..

14

– Ну, что ты возишься в щели своей? – ворчал Трунов. – Под тобой аж солома шумит, аж доски погромыхивают.

– Не спится, – сказал, вскряхтывая, Гневышев. – Пойду хоть плиту подобью.

– Да ведь подбил же ты хорошо.

– Проверю-ка еще раз, – настаивал на своем Гневышев и вылез из щели.

Ночь была светлая, как сумерки. Гневышев подошел к орудию и потрогал ствол, и верно, плита, показалось, чуть косовато лежит и пошатывается. Он взял лопату и надрал дерна. Ему какой раз думалось, что подбивать плиту и вообще возиться у миномета после пехоты и разведки куда домашнее и проще. Впрочем, и там было все понятно и просто, хоть и писалось в газетах, что ума и ловкости разведчикам надо много. Обкладывая дерном плиту и приминая его ботинками, вспомнил он, как однажды простое и ясное дело разведки обратилось конфузом. Этот новый случай напомнил ему, сколь он был силен и ловок, хоть и был самым старшим в роте. Это сейчас, после трех-то ранений, он смяк. Боли в теле никакой, а мясо рук и ног стало жидким. При том случае он помнил себя таким, что, попадись кто в трудную минуту – горло перервет. Сейчас тычет лопатой под плиту – и все на нем тряпкой болтается, разжизло все в нем, корм, что ли, не тот, или порошки госпитальские силу подпортили? А ведь тогда капитан вызвал его и сказал:

– Мне разведчик нужен. Сколько тебе?

– Да сорок пять.

– Многовато для разведчика, но подойдешь. Сноровка есть и сила есть, двоих свалишь.

– Давай, попробую, – пошутил Гневышев.

Сперва все со скользом получалось, все пусто и все на грани гибели. И этот случай. Да, это была вершина душевных сил Гневышева, это тот был случай, когда он сам о себе узнал больше, чем за всю жизнь. Было дано им накрыть пулеметное гнездо и, конечно, добыть «языка». Ночью осенней пошли они туда, аккуратно одолели нейтральную полосу, а как перерезать колючую проволоку стали, зазвенели звонки, это у них здорово устроено, звенят и унять никак нельзя. И пошли по ним хлестать минометным огнем. Ребята в кочки залегли, а Гневышев тем временем последние концы разогнул и туда уже пробрался. А тут и колокольчики замолчали и огонь вовсе смолк. И вот уж он видит холмик невысокий и амбразуру, то, что им надо. Взял он с собой парня покрепче. Там он рванул дверь блиндажа, зарычал и метнулся на то место, где должен быть пулеметчик. И было пусто и тихо там, и сам он обнял стяжок, просунутый в амбразуру. Дутая, ложная была точка, и у Гневышева вырвался стыдный смех. С минуту он сидел снаружи на деревянном брусе, опершись на автомат, и на душе было грустно, пусто и скорбно.

– Иди, скажи ребятам, что нас надули, – сказал он парню, и парень ушел, а Гневышев остался один. Один на чужой земле. Он сидел и минуту, и пять минут, как бы дразня врагов: «Видишь, я сижу один перед тысячами-то твоими, и черта с два ты меня возьмешь. А я бы взял тебя, будь ты в этом блиндаже». «А почему ты не взял?» – спросил он себя, и досада стала душить его в тот миг. Сколько таких просчетов и оплошек наберется по всему-то батюшке-фронту, сколько найдется таких командиров, которые из мати в мать себя хлещут, стучат кулаками, грозят: «Приди-ка мне пустой, расстреляю, в штрафную спроважу». А сами не видят, что ли, биноклем-то обшаривши передовую, не видят, что в амбразуре не ствол пулеметный, а палка. Полз назад и плевался Гневышев, не страшась ругачки, а мучаясь каким-то внутренним хохотом и стыдом.

15

– Ну, хватит, хватит. Ты рад зарыть миномет, – сказал Гневышеву подошедший Трунов. – Иди хоть поспи маленько.

Гневышев дерном двухрядно плиту обложил, еще поплясал для верности вокруг нее и застыл на минуту. Его остановили запахи трав, плывшие из вершины пади вместе с тихим течением воздуха. Густо пахло конопляником и приятно щекотало в ноздрях, наводя на воспоминание о давнем косячке