Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

отцовской конопли за домом у куста черемухи. Надо же, вон куда мотнуло Гневышева, опять к детству, а нет, удержится он сейчас, не уйдет туда. Но уж чует Гневышев влажный запах ржи, сладко-дымчатый, легкий, льется он в голову, как хмель, и приятно туманит ее, и что-то уж зашевелилось из далеких дней, а тут еще пахнуло терпким дыханием картофеля, и в глазах замелькал розовый и фиолетовый цвет его. Картошка, картошка! Как много было с ней соединено хлопот и благополучия его семьи, и как измучивалась земля, рожая ее, скудную, десятый раз подряд. Черви ее желтопроволочные иссекали всю в той изнуренной земле. Помнил Гневышев, как новую землю дали его цеху и все ломали голову, как целинку поделить, чтобы каждому кусок ложбинки достался. «Вот так делите, косыми загончиками», – предложил Гневышев, и все рады были совету и говорили: «Никому в голову не пришло, как поделить целинку, а Гневышев разделил». Года два получал Гневышев хороший урожай, мешков по пятнадцать, аккурат до нового хватало. А этот год Нюрка собрала мало, потому что копала мелко, на полштыка. Оно лопатой-то орудовать и мужику не легко, сотку или полторы – самое большее за день. А как бы хорошо, если бы хоть к следующей весне оказаться дома да землю-то вскопать поглубже. Да, вот он доколачивает, дошагивает другую войну, и обе – какие большие!

Обмыслить всего не обмыслишь, а обшагать пришлось сколь много земли. И опять ему чех вспомнился, который чуть не остановил ему жизнь тогда. Из ржи их тогда подняли, где они винтовки штыками в землю понатыкали. Командир красных винтовки те собрал и велел каждому бежать в распадок. А винтовки эти были у них всего-то полчаса в руках. Их белое начальство на телегах подвозило, когда солдаты были уже в окопах. Тогда же Гневышев подумал: «Мужики мы, голодранцы, а боятся нас генералы». И тогда же он поискал по окопам чеха, охота была встретиться, ох, как славно было бы встретиться с ним! В распадке красноармейцы хохотали над ними. В диво их ввело мешочное обмундирование.

– Вам, ребята, еще в плену придется погулять в мешках месяца три.

– Только-то! – смеялись пленные.

– Вас переагитируют и в хорошую одежду оденут.

– И воевать с белыми отправят?

– А ты думал, до конца войны отсиживаться будешь?

Не сразу, но так и получилось, мешками они дивили Москву. Коленки расползлись, спины пропарились – глядят люди и качают головами. Скороспелые колчаковцы были сонные, молчаливые от бескормицы. Из окон казарм виделся Кремль, и там, думалось, спорят, что делать с голодранцами: уморить ли их вовсе голодом, подождать или еще и приглядеться да агитаторов к ним подпускать почаще. Агитаторами бабы больше были, хорошо, по-родительски, говорили и на солдатах будто ничего и не видели, только в глаза им глядели прямехонько и спрашивали, чьи же вы? Так вот потом рыхловатая женщина пришла, просто по-деревенски причесанная и одетая в простенькое темное платье. Со зрением, что ли, плохо у нее было, все щурила глаза и понятно и просто говорила за Советскую власть. Когда ушла, пошли разговоры: ведь это супруга Ленина была, Крупской ее звать, самим им послана поговорить с ними.

Кремль вроде ближе подвинулся, и теплее стало думаться – сам Ленин теперь знает о них. Хотелось выжить непременно и поглядеть, что будет дальше. Потому-то и потащил Евлашка однажды за собой двух приятелей – в Москве-реке он приметил надежный корм – очистки картофельные так и белеют на дне среди разных несъедобных отбросов, и прилично их, только глубоковато лежат, нырять надо. Евлашка нырял, ремнями привязанный, и двумя горстями сразу достал полманерки. Ели парни варево на берегу реки, договаривались аккуратно на место это приходить, потому что за все лето впервые почувствовали сытость. Так день за днем шел, и не трогал их тиф, а тут и каши стали давать побольше и паек хлебный ладошку закрывал. Скоро сволокли с них мешочные мундиры и гимнастерки с брюками, хорошо залатанные, дали. Ботинки тяжелые с иностранными клеймами, как колодки, на ногах бухали. Вспомнилась Гневышеву артельная людская радость, вроде они все эти месяцы без дома жили, а тут опять дом дали. Обживал его Гневышев легко, и на прощание с Москвой Ленина услышал. Из угла большой площади ни лица его не увидел, ни слов не разобрал, лишь долетали высокие нотки голоса. Потом уж из бесед с товарищами дорисовал смысл слов, и они касались земли, хлеба, городов и войны. Тогда же Гневышев уяснять стал, что он-то сам и есть «народ» и плывет он в этом море людском каплей неотделимой. Убрать каплю – и море начнет распадаться. Значит, надо цепче держаться за людей, плывя в этом море, – такое хорошее настроение к нему пришло в первый раз и вроде вспахало его душу, не успев приборонить. Полилась капля по волжским степям, по украинским просторам, через воды и горы, через голод и смерти пока целой и невредимой, разогретая до кипения боями и огненными речами комиссаров. И так его дела и речи воспаляли, что самому хоть впору лезь на трибуну. Фантазия его поднимала, он видел себя высоко, и видело его море людское, голова кружилась. Зачем бы ему, пахарю, трибуна, стоял бы и слушал и обмозговывал умные речи. Нет, море должно услышать голос капли. Случилось раз, возгласил комиссар, кто из красноармейцев желает высказаться, и тут поднял руку Гневышев.

– Я!

Поспешил Гневышев к трибуне бегом, за перила руками уцепился, и довелось ему крикнуть единое слово – «товарищи». Почуял сразу он, как помутилась голова, как тело его оцепенело, как он раскрыл еще рот и выбросил полслова «здра», словно перекусил его крепко сжатыми зубами. Так сомкнулись зубы его, что в госпитале ножом его размыкали. Нервным шоком назвал доктор болезнь Гневышева. А вернулся во взвод, ребята смеялись, называя его оратором.

– Помнишь хоть речь-то свою, оратор? – спрашивали его.

– Ни хрена не помню, – огрызался он.

– Помнишь, как отдирали руки твои от перил?

– Отвяжитесь!

– Поди, еще охота раз выступить?

– Я вот с ей еще повыступаю, – показал Гневышев на винтовку.

И полилась опять капля по городам и селам, по туркестанским сыпучим пескам, по родимым сибирским лесам, в чоновском отряде побегала и остановилась наконец за председательским столом сельсовета. Тут он встретился с отцом – с ним Колчак расквитался пожестче, вернулся он без ноги, притихший и успокоенный. Он все приглядывался к Евлашкиной горячей работе и говорил ему:

– Ты, это само, полегче с мужиками. Круто, Евлашка, зачал. Сорваться можешь. Не видишь ли, чо ли,