Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

наметкой, прибил к гробику и замкнул его на черный замок от кладовки. Через год не мешкая опять парнишка народился, нарекли его именем редким для села и вроде божественным – Евлампий. Рос он хилым, вялым, гнусливым. Вяньгал по целым дням, хворал много раз и висел на волоске от смерти, а выживал и выживал. В два года ему роток морщинки стянули, личико цыплячье обострилось – собачьей старостью немочь эту называли. И только в глазах одних посверкивала надежда – одолеет парнишка и эту боль. Девчонок отлаживали, приобретая ему городской манной крупы, сахарку или пряничка – и пряничек валялся день и два, пока его девчонки крадучись не съедали. Одна печеная картошка шла впрок ему, но от нее брюхо раздувалось и, словно не могли снести его тяжести, дужками подхиливались ноги. Шаром Евлашка выкатывал за ворота и, удивленный широтой мира, сверкал глазами и пялил морщинистый рот. Его такого или годом старше поддел однажды рогами соседний баран, поддел крепенько, парнишка выметнулся на бревна, стукнувшись лобиком о торец. Замершего утащили его к бабке Груне отшептывать. Злым входил в память свою Евлашка, и, когда сестры звали его «шкилетом», в них летели камни и палки, а отец только ухмылялся и похваливал – «так их, толстопятых, так». Как же: рос хозяин, работник, солдат. Мать на воина с голиком бросится, отец в охапку его сграбастает и в избу орущего отнесет и там в сумерках зимнего вечера сказку длинную расскажет. «За долами, за горами, за высокими лесами», – мурлычет отец долго, и открываются парнишке неведомые города, села и длинные дороги, цари и царицы. Мир этот, розовый и голубой, мерцает перед глазами, продолжается во сне.

Потом уж, за гостевым столом, отец обнимал за плечи сына и рассказывал пьяненький:

– Счастливым будет, в рубашке родился. В поле под сосной мать принесла.

А мать добавляла:

– Как заорала – рожаю, отец за бугор убежал и переждал там до голоска его. Счастливый, не счастливый, а жить будет.

И отец старательно вколачивал в голову Евлашки розовый сказочный мир, а улица свои краски перед ним размешивала. Евлашка подходил к ведерной крышке, как бы ее взять незаметно, утаскивал ее на улицу под шумок старших и ломался, качал пьяно головой, прижимая крышку к груди и перебирая по ней пальцами – это гармонь у него. Идет Евлашка от ворот своих к воротам соседским и лопочет: «Ыны-кыргар, ыны-кыргар». Там оглянется, нет ли кого из старших или ровесников. Вон соседская девка бежит по росстани. Евлашка заломается пуще прежнего и – раз крышку о землю! Раз еще, если осталась цела. Так расшибают парни о землю радужно-мехую оручую настоящую гармонь. А кто-то уж схватил парнишку за руку и поволок к родителям.

– Гли-ка, Мотя, что твой ухорез выдумал. Хлоп крышку оземь, вроде пьяный. И выругался еще как-то.

– Выругался? – играет в сердитость отец. – Скажи-ка, как ты ругался, молодец?

– Да так вот, – говорит Евлашка.

– У! У! О! О! Ха! Ха! – начинает семья хохотать и удивляться поступку Евлашкину, и ему хорошо, понимает, стервец, что сейчас он герой…

Глядя на звезды, ворочался Гневышев от воспоминания: «Ишь ты, герой какой был!» Воспоминание, как теплой волной, пополоскало сердце его, а близкое зарево передовой на миг августовскими зарницами стало.

Да, вот гармонь-то была потом. Настоящая. С пятнадцати лет он заребятился. С того началось, что отцов картуз стал надевать, а родители уж приметили. Девкам платья не справят – ему лабошак, надеваха новая, штаны магазинского шитья. А сын на большее зарится.

– Гармозу бы, тятя, купил.

– Мать! Гляди, чего Евлаха-то захотел! Да ты же еще молокосос, отберут ее у тебя на улице.

– А что! У Саньки, у Ваньки…

– Ладно, – соглашается отец, – отмолотимся, отстрадуемся, лишку будет – в Тулу заказ сделаем. Пусть и батрацкий сын на гармони поиграет. Прямо из Тулы, новехонькую. Давай сопли утрем богатеньким.

– Давай, тятя!

И ждали гармонь до Покрова, до Рождества, до Масленицы, а тем временем Евлашка пальцы ломал на чужой гармони, веру в себе искал, к рукам ли придется тульская двухрядка? Может, будет ходить она по чужим рукам, а над тобой хаханьки устраивать будут, как над Минькой Слепышевым смеются. Парни теребят его гармонь, а он, как теленок, за ними ходит да приговаривает жалобно: «Легонько сжимай, меха пучутся». Не вышло гармониста из Миньки, растырканную гармонь зашвырнул на чердак. Так ведь тот петь, плясать был бестолков. У Евлашки толк был и в пляске и в песне, как не быть толку в игре на гармони. Сперва ему парни по ладам пальцы растаскивали, скоро и сам стал переставлять кое-как, а вот уж и «подгорную» натыкал, правда, на одних басах, потому считай, что новый гармонист на селе появился. Евлашка ждал, ждал свою гармонь, а тем временем плясовую убыстривал на обеих руках. И вот она, новая гармонь, в ящике окованном. Аккуратно доски отец с сыном отбили и из стружек гармонь извлекли, рыжевато-гнедого отлива, с медными, гладко обкатанными угольниками, с ладами белейшего перламутра, с мягким опойковым зеленокромым ремнем.

Вволю поиграть на гармони довелось лето. Осенью Евлашка ушел служить Колчаку.

13

Когда Гневышев выходил в своих воспоминаниях к этой поре, он прежде всего видел Нюрку. Нюрка тащилась тогда за ним до самого города, и он не мог ее отогнать, хоть и стыдно было перед ребятами. Женатик, женатик. Всего-то два месяца на восемнадцатом, жидкий парнишка, а за ним баба тащится, потому что девкой ее назвать нельзя. Самой Нюрке стыдно было тащиться, ей лет и того меньше, да мать турнула – провожай, коли выскочила, провожай и провожай, коли не сумела плод выжить. Теперь с высоты лет не может Евлампий видеть ту Нюрку без жалости, ту бабоньку-ребенка, угловатую и неналитую. Чулки ее толстые шерстяные, ниже колен подвязанные, глаза без тоски и печали – бездумные, стыд один в них.

– Давай навинчивай до дому, – сказал ей тогда Евлампий и залез в теплушку, и Нюрка, исполнив долг, повернулась и пошла, а Евлампий вздохнул: «Фу-ты, не как у всех получилось».

Это сколько же, двадцать пять лет назад, узнал он, какая она есть, война. Надел он тогда у Колчака особый военный наряд, какого больше никогда не видывал. Из мешковины был сшит тот наряд, и, как в насмешку, нашиты на нем зеленые петлицы и блестящие пуговицы. После, когда попали в руки красных, смеху сколько было, хоть и они были не шибко нарядны. Командовал Евлашкиной ротой чех по фамилии Буй, глупый и злой человек. Он, да еще