Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Поневоле отдых, – ответил солдат и выбросил на бруствер отломанное лезвие лопаты, – теперь во всем расчете две остались, вовсе никудышные.

– Отвоевались, – сказал и Трунов. Он уже заметил, что далеко не последней солдатской заботой была лопата, да не главной ли заботой она была для батарейцев? Украсть лопату в другой части, выменять на хлеб или на табак считалось верхом солдатской находчивости. Хорошо заточенная и отбеленная лопата – предмет гордости и хвастовства. «Как же, каким способом найти лопату, – думал над этим и Трунов. – Можно было бы одну из двух взять у шофера Протасова, но как возьмешь ее у заботливого и запасливого человека – молодец, что имеет лопату лишнюю. Ему и по положению надо иметь две: нелегкое дело – укрыть на огневой машину, зарыть, как вон зарыл ее сейчас – вся моторная часть в земле. Плохо знает машину, не сберегает ее усердно. Нет, у него лопату брать не резон».

– Лопаты, лопаты, – подумал вслух Трунов, и Гневышен отозвался сейчас же.

– В деревне надо пощупать. Тут вот на увальчике деревенька есть, – сказал он. – Пойдем.

Рытвиной, подталкивая друг друга плечами, они вышли к деревне, к ее задам, засеянным просом.

– Вы почему же сами-то? Послали бы кого, – спросил Гневышев.

– Не додумался, – тихо засмеялся Трунов.

– И за себя никого не оставили.

– Да, забыл сделать распоряжение, – спохватился Трунов.

– Ну ладно, ладно. Мы моментом, – успокаивающе проворковал Гневышев. – А ты гляди, как полыхает. В распадке-то нам не видно было.

Им пришлось остановиться среди поля, чтобы обозреть полосу огней, которая начиналась на северо-востоке, тянулась на юг и заканчивалась на западе, только малый участок горизонта, там, где они входили в прорыв, был темен. Огни не мерцали, а жили, вытягивались зелеными, красными, оранжевыми полосами трассирующих пуль бороздили горизонт жирными линиями ракет, растущими то вверх, то вправо, то влево, повисающими на одном месте и лопающимися, обрызгав небо искрами. Вздымались желтые лезвия прожекторов, теряя отточенные концы в звездах, падали в одном направлении, чтобы подняться в другом.

– Красивая подковка, – сказал Трунов.

– Докрасна накалилась, – добавил Гневышев.

– Разгибать завтра будем.

– Да, – протянул солдат, – а не страшновато?

– Жутковато, Гневышев, это верно, – сознался Трунов.

Они перебрели, как речку, просяное поле, затем перелезли через прясло и постучались в первую хату.

– Кого вам? – спросил слабый старушечий голос за ставнем.

– Открой, хозяйка, – потребовал Трунов.

– Эва! Ночью-те? В такую пору-те?

– Тогда укажи, где лопаты.

– О-ё-ё! Лопаты! Им лопаты надо. Да нетути их. Усе поотобраны, усе сворованы.

– Все равно глядеть будем, бабка. Ничего не тронем, лопаты возьмем.

– А нечего и шариться по чужим дворам. Вот, осподи, наказанье-то.

Крепко севшим фонариком они осветили сарай, вовсе пустой, заглянули в хлевушок, в нем пахло подсохшим навозом; залезли на чердак и, сторонясь кос и серпов, пробрались в дальний угол, – и вот они, лопаты, прикрытые посконными снопиками, вот они, труженицы крестьянские и фронтовые работницы, пара ловких лопат с березовыми черенками. Это клад для взвода. Кайло и ломик прихватил еще Гневышев. Бабка палкой колотила о сенную дверь.

– Уж свои-то, свои-то зачем тащут! О-хо-хо! Приташ-шите назад. Не то сама пойду завтре!

– Не ругайся, старуха. С войны вернемся, занесем, – отозвался ей Гневышев и радовался, шагая обратно, – ладные лопатенки. Кажись, из доброго железа. Наполовину источились, а все целы.

– А эти-то штуки зачем? – кивнул Трунов на лом и кайло.

– Ты первый раз тут, лейтенант. А я-то знаю, что надо нам, – рассуждал Гневышев и вдруг спохватился: – А соломы-то! Соломы хотел прихватить еще. Хоть тебе бы, лейтенант, в траншейку. Давай-ка я сбегаю.

– Не надо, не надо, Гневышев. Обойдемся, – поспешил сказать Трунов и подумал: «Вот бы Рубакову, комбату, в ординарцы его. Да нет. И себе нужен такой солдат».

7

Подойдя к взводу, они услышали смех и колготню, которые при лейтенанте сразу же оборвались.

– Что за шум тут? – спросил он помкомвзвода.

Да нечего делать им, вот и шумят, – ответил тот.

– А все-таки? – настаивал Трунов.

– Да вот принесли, глядите.

У самых ног лейтенанта лежал ворох одеял, подушек.

– Откуда это все? – спросил он.

– Да вот Жуков… Где ты это достал? – спрашивал и улыбался помкомвзвода.

Жуков, командир второго расчета, самый молодой и неспокойный солдат, подошел к лейтенанту и спросил:

– Вы меня звали?

– Это откуда все? – повторил лейтенант.

– Это, товарищ лейтенант, из окопов я принес.

– Из каких окопов?

– Да вон там, во ржи, за бугорком окопы ихние. Да не одни мы. Мы опоздали. Там уж первая и вторая батареи побывали. Ишь, как немцы воюют, с подушками.

– Побросали все и утекли, – добавил другой солдат.

– А отчего ты веселый такой, Жуков? – спросил Трунов.

– А я там, лейтенант, нашел маленько. Вы только не подумайте, что пьян. Одна бутылка нашлась. На четверых одна.

Трунов хотел было распорядиться – отнести барахло куда-нибудь в ров, но он знал, что распорядится напрасно и все будет растащено по щелям.

– Вшей, поди, там кучи, – сказал он.

– Они народ чистоплотный, – засмеялся Жуков. – Я вам самое хорошее одеяло дам. Берите. Пощупайте, какое мягкое.

Лейтенант молча отошел к своей щели и хотел было залезть в нее и растянуться на сырой и холодной глине, но его окликнул Буретин, командир второго взвода.

– Мягко же будет нынче спать. Тебе что приволокли? Я три подушки забрал.

Трунов прислушивался, лежа на бруствере, как Буретин басовито выспрашивал своего солдата Зайнутдинова:

– Ну, так еще что в плов идет? Ох, и плов же вы варите, во рту тает.

– У, пулов! У, карашо! – подкрякивал Зайнутдинов.

В какой уж раз, подстрекаемый Буретиным, солдат рассказывал, как варится плов, какой огонь нужен вначале, какой потом. Буретин сидел на стволе миномета и хохотал. Он любил садиться на ствол или на плиту и как бы срастался с ними, с металлом, и вообще он казался статуей, которая сорвалась однажды с пьедестала и маялась в поисках надежной для себя опоры. Передвигалась по огневой его медная фигура медленно. Брюки чуть не лопались на тугих коленях. Медные запястья рук распирали обшлага, казалось, вот-вот посыплются пуговицы. С лица Буретин был бронзово-медный, гладкий, полированный. Широкий крепчайший нос и маленькие глазенки, – как-то все так подобрано, чтобы иметь схожесть со статуей. В лагерях из столовой он выходил обиженный, проклинал поваров, и разговор о еде не сходил с его уст до тех пор, пока повар не выходил из столовой и не кричал: «Эй, Буретин, иди-ка давай!» Это командир полка распорядился давать ему добавочное, но как-то неудобно было Буретину при товарищах съедать все сразу, он делал перерыв и шел второй раз по приглашению повара.