Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

с меня, а силой, может, и покрепче. Я боялся выйти в коридор, а выйти надо было: что-то там зазвенело. Я думал, свалили бак с водой, и вышел. Пыль стояла столбом. Двое боролись и не могли побороть друг друга.

Десяток мальчишек играли в чехарду. Я басовито крикнул:

– Ти-хо!

Ребята не унимались.

Как делал в таком случае Семен Семенович, я зажал уши и знаком этим хотел навести порядок. Я ведь и сторож ещё, я мог схватить из угла палку и навозить зачиннщиков. Но тут же устыдился такой мысли.

– Ти-хо! – крикнул я вновь и услышал:

– Кучу-малу!

Это крикнул наш соседский парнишка Андрюшка. Я хотел было воспрепятствовать Андрюшкиной затее и шагнул к нему:

– Саньку в кучу-малу! Саньку! – крикнул он, вцепился в мой пиджак.

– Вали его! Вали!

Меня окружили, а я как можно спокойнее и внушительнее сказал:

– Звонок подай, Андрей. В класс, ребята!

– Нет! Сначала помять, чтоб мягкий был, – настаивал Андрюшка.

Я тогда же подумал, что это были не его слова, не мог их сказать глупый парнишка. Кто-то его научил. Да уж не невестушка ли наша? Я раздвинул круг, бросился к дверям и тут услышал, как затрещал пиджак. Рукав сполз с плеча и повис. Кто-то пнул мне под колени. Я сумел упасть на живот и приложить руки к лицу. Я был крепче многих и не боялся боли физической. Я думал о пиджаке, об оторванном рукаве и орал:

– Вот падлы! В самую грязь свалили!

Ребятишки повскакали и унеслись в класс. Я поднялся с полу и стал стряхивать пыль с пиджака. Все во мне негодовало. Я взял кочергу и вошел в класс. Я, видно, был страшен для ребят, потому что они шумно поднялись и похватали сумки. Я не видел на их лицах ни ехидства, ни ликования – они стояли передо мной красные и употевшие и виновато швыркали носами. Я отбросил кочергу и повалился на стул, простонав:

– За что вы? А! За что так?

Когда я поднял голову, в классе не было никого. Я отомкнул учительскую каморку. Вздрагивающей рукой написал: «Дорогой Семен Семенович! Не ругайте меня шибко. Не гож я на ваше дело. Тут вам расскажут, как все вышло. Подвел я вас, извините. Я в город подался. До свидания!»

Мне надо было домой зайти непременно. Я нашел предлог: починить рукав.

– Кто тебя так укатал? – устало и без интереса спросила мать.

Невестка к зеркалу отвернулась и шпильку в рот взяла, наверное, затем, чтобы удержаться от смеха. Я подошел к ней и повернул к себе.

– Ты подговорила?

Мы никогда так близко не глядели друг другу в глаза. Она не выдержала взгляда и отвернулась.

Я сам кое-как залатал пиджак, оделся и сказал матери:

– В город я.

– Навовсе? – спросила она.

Я не ответил. Я шел по реке к станции. На горке я оглянулся, прощаясь с родным селом…

Я не знал тогда, что боли забываются.

Раны

Повесть

1

К Трунову он относился доверительно, подкупали очки, расколотые в двух местах, так и не починенные. А может, потому, что за две недели, перед тем как выехать на фронт, перешивал взводному шинель из солдатской в офицерскую и тут успел приглядеться к своему командиру. В минуту отдыха он подсаживался на край нар, спиной к спине лейтенанта и молчал, покуривая; он курил, глядя в землю и покашливая, и Трунову казалось, что солдат хотел сказать что-то и все сдерживался, все не решался заговорить. Раз повернулся к нему Трунов и, похлопав по спине, спросил:

– Ну как, Гневышев, письма из дому пишут?

Это был традиционный вопрос командира к подчиненному. Он сам собой задавался, если разговор начать было не с чего.

– Но, – ответил солдат однословно.

– Дома жена, дети?

– А как же, – сказал он не сразу, словно сам спросил: как же без этого?

– Все, значит, в порядке?

– Да в порядке-то в порядке. Что может стрястись? Как у всех.

Слышалось, что солдат думает сейчас не о том, и Трунов спросил:

– Вот ты все что-то молчишь, вроде тоскуешь. Это так?

– Да кто же нынче не тоскует? – ответил солдат, всем корпусом повернувшись к Трунову и глянув на него желтыми глазами, слепо глянув. Трунов сразу и не понял, отчего слепо, и лишь после разобрался: слепо-то оттого, что очень уж малы были зрачки в них, такие маленькие – как прокол игольный. Трунову тогда подумалось, что вот как человек не хочет глянуть на солдатчину, чужую ему, вот как живет он все оставленным дома, как надоела ему эта затянувшаяся война. Она была в ту пору в самом разгаре, и если сравнить ее с костром, то все подбрасывались и подбрасывались в него поленья, котел парил, кружилась вода, а не закипала, кружилась, ждала жару и с ним, новым, начнет плескаться, начнет заливать огонь. И вскипит, и огонь зальет, и все пойдет на убыль. Пока костер войны полыхал во всю силу, горели надежды на спасение, на то, выживешь ли, или чья-то рука швырнет тебя в пламя, и ты вспыхнешь и испепелишься. Трунов думал: видно, этот солдат за тысячи верст от пламени войны подсушил себя, изготовился сгореть – на нем это было заметнее, чем на других ребятах взвода. Был он старше многих, ходил вялой походкой, забывчиво курил до самых пальцев, обжигая их.

– Что же тебя тосковать-то заставляет, если дома все в порядке? – спрашивал Трунов.

– Да то же самое, что и тебя, лейтенант, – отвечал Гневышев и улыбался едва заметно.

– Что же все-таки?

– А ты не думаешь, что умрешь?

– На фронте все случается.

– А я умру, лейтенант, убит буду. Это я чую всем нутром. Не думай, что трушу. Не-е-ет. Ты так не думай, лейтенант, а просто знаю, что убьют, и все.

– Да как это тебе втемяшилось думать так? Кто из нас может знать о том? – повысил голос Трунов.

– Я до самой до Оби – ничего не чуял и в лодку сел, и по воде плыл – ничего. А как ступил на берег, так не могу повернуться, чтобы глянуть на своих, на тот берег-то. Не могу, и все. Так и не глянул, так скорее за угол зашел, улочкой побежал и не оглянулся – там сзади-то будто смерть за мной, шагах в двадцати: потом уж я попривыкнул к шагу ее и оглядывался, она как-то вся таяла от взгляда, не любит, чтобы на нее засматривались. Ты бровками дергаешь, лейтенант, ну и дергай, ну и не