Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

он выйдет в коридор и потянется, по-стариковски медленно присядет раз-другой, разминаясь, и распахнет дверь класса. Пройдет по мерцающим пустым рядам парт, мурлыча под нос «Сердце красавицы склонно к измене». Я сперва думал, что ему скучно со мной. Жена ого, Дарья Григорьевна, учительствует в соседней деревне Заимках, потому что тут нет свободных классов. И хоть деревни рядом, видятся они редко. Я раз насмелился спросить, не скучает ли он. Учитель подсел к открытой печке, и я заметил, как тепло заулыбались голубые, с маленькими, четко обозначенными зрачками глаза.

– Скучать-то некогда, Саня.

Имя мое, как мне казалось, произносил он ласково. Впрочем, кроме учителя, никто меня Саней не называл, а Санька в доме нашем звучало обидной кличкой, как слово Пантелей.

– Ты видишь, Саня, как скучаю я. С утра до вечера такое веселье.

– А вечером молчите, будто и нет вас.

– Я покажу тебе, над чем я молчу. Пойдем-ка.

Учитель повел меня к себе, легонько касаясь моей спины. На столе нащупал коробок спичек и зажег лампу. Оттого, что стекло сбоку заклеено, огонь был красный и слабый, и стопы книг и тетрадей на столе бросали от себя блеклые, расплывчатые тени.

– Вот тут, Саня, и попробуй поскучать. Не то слово, не скука, а, как бы назвать тебе, великая горячка, натуга каждодневная не покидает меня. Так, Саня, навеселишься, что и ночью о том же во сне видишь. Знаешь, Саня, есть особые учительские сны. Их, кроме учителя, никто никогда не увидит. Веселье-то наше в чем: сидишь и красным карандашом правишь, а в душе то радость, то огорчение, то в самый настоящий гнев войдешь. И что ни тетрадь – стоит перед тобой новый парнишка и плачет, улыбается, шалит. Эх, думаешь, сопливый ты мой народ. Эх, озорная армия. Долгие годы ходить мне с вами в походы. Вот, Саня, и воюю с ними и за них каждый день.

– Всё одни и одни вы тут, – сказал я.

– Не один. Никогда не один. Это кажется так – один. Если кто из нашего брата почувствует одиночество, отвяжись, убегай, только не тяни. Убегай скорей. Тут привыкнуть нельзя. Тут надо прирасти душой и сказать себе – это моё. Я тебе расскажу, дружок был у меня, учились вместе. Романтик такой: «Давай в глушь, давай подальше, мы сеятели», и все такое прочее. Поехали мы с ним в глушь. Тошно было глядеть на него. С урока вернется в мелу, в чернилах, бледный, издерганный, в журнале клякс наставит. И пошло у него: «Мерзавцы! Подлецы! Да я их, да что они, изверги, делают со мной». Я говорю: «Довольно, Федорович, бросай это дело и езжай в город. Найди дело по себе, где романтика сама в руки лезет». – «Уедем, уедем!» – зовет он меня. Я говорю: «Мне бог иных талантов не дал, как быть учителем. Остаюсь».

– И не скучали? – спросил я.

– В скуке ли дело? Есть такие люди. В городе театры, музеи, музыка, а их в лес тянет. И тут только в лесу, глядишь, ожил человек, и красавец-то он какой, душа-то у него какая. Главное в нашем деле – ровное состояние души, воспитание невзыскательности для себя и умеренности во всем. И главное вот еще что: ты слышишь, как бушует ветер?

– Ну! – сказал я.

– Унять его можешь?

Я пожал плечами.

– То-то, что нельзя. Детишки – это вешний ветер, унять его нельзя. Но и ветер мельницы крутит. Так и ребячью прыть на пользу можно направить. Вот какой закон я для себя открыл.

– А вчера вы сердитыми были, – сказал я.

Учитель нахмурился, но тут же внимательно поглядел на меня.

– Ишь ты, какой приметливый, – сказал он. – Бит бывал и оскорбляем, потому и запомнил. Да, прогнал мальчишку из класса. Надо было.

– В третьем классе и меня за ухо вывели в коридор, – вспомнил я.

– Полно, Саня, считать грехи мои. Я не святой.

Учитель поднялся и ушел к себе в комнату. Закрыв печи, я лег на кухне и долго думал о Семене Семеновиче, о нелегкой его работе; неприятно вспомнилось, как он смутился передо мной. Но он встал раньше меня и бодро крикнул:

– Проспали, Саня! Слышишь, как возятся на крыльце, того и гляди с петель сорвут. Открывай сорванцам.

Семен Семенович в тот вечер как бы открылся передо мной новой стороной жизни, той, в которую заглянет не всякий. Мне она открылась, и я благодарил старика за доверие. С этого дня он стал для меня роднее, и если до того он приглядывался к моей жизни, то теперь и я становился зорче к его судьбе. Мне стал понятнее его интерес ко мне, ничем не приметному парнишке, каких он учил сотни, может, тысячи. В тот вечер он как бы выговорился сполна или, быть может, смущен был своей откровенностью – мы неделю не беседовали с ним. Мы в одно время поднимались по утрам. Я уходил за водой и наливал ею бачок и умывальник. Затем я варил картошку, и мы торопливо ели ее, политую постным маслом. По две смены работал учитель и на час выходил подышать воздухом. Под вечер садился за проверку тетрадей. Скоро приходили ликбезники, и начиналась третья смена. В десять часов освобождался от трудов и тихо высвистывал «Сердце красавицы», довольный итогами дня. Раз он остановился передо мной, расставив ноги и уперев в бока руки.

– Слушай-ка, у меня идея, браток, – сказал он весело, за плечо подвел меня к столу и усадил. – Будешь учить ликбезников?

Я не ожидал такого предложения и растерялся, конечно.

– Я серьезно говорю, Саня. Грамота у тебя шла хорошо. Где затруднишься – а я зачем? Не подумай, что нагрузку хочу свалить на тебя. Я конь дюжой. Нет, черт возьми, это здорово бы. Александр Карпыч – звучит-то как!

– Я все забыл, – сказал я.

– Вот и надо вспомнить. Я поговорю в сельсовете, думаю, согласятся, а ты не отказывайся. Это ведь для тебя шаг, и шаг значительный.

– Была не была! – махнул я рукой, соображая: получится – хорошо, не получится – хуже от того не стану.

Я домывал пол в классе, когда ко мне быстрым шагом подошел Семен Семенович.

– Все уладилось. Урока два посидишь у меня, поприглядишься – и начинай.

Я оглядел свой наряд, и учитель заметил это.

– Мы так сделаем. Я кончаю занятия и отдаю тебе пиджак. Не беда, что великоват. Купишь со временем. Ты не робей, главное. И не выказывай, что мало знаешь. Помни, что ученики твои вовсе неграмотные. Понял?

– Ага, – ответил я привычно деревенским словом.

Учитель