Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

уроке. Вошел и очумел, стою балда балдой и чугунную чернильницу со стола взял. Говорили потом: такое свирепое лицо было, что боялись друзья мои, как бы я той чернильницей не запустил в кого.

– А я в стол вцепился, – сказал я.

– Видел.

– Как видел?

– Я же в классе был. С Ольгой рядом сидел.

Холодная испарина пошла по моему телу…

Хоть ликбез и не настоящее учительство, но слава обо мне скоро обошла село. Баба шла за водой и назвала меня по имени-отчеству. Пораженный этим, я сбился с шага. Первый раз за зиму я шел домой. Меня одолевала робость, словно ничего не произошло со мной и не одет я был в пиджак, купленный учителем на барахолке. Пиджак был перелицован, и на локтях мастерски вшиты заплатки. Заметить их можно, только приглядываясь. Катанки сменить не удалось, я шел домой попочиняться. С тягостным чувством я перешагнул порог. Пахнуло печеной картошкой. Братишка Васька крикнул с печки:

– Пантелей пришел!

Нефед дотянулся до уха его и крепко дернул. В избе все молчали, охваченные неловкостью. Отец заглядывал зачем-то в промороженное окно. Я стащил с себя катанки и примостился к окну, в подоконнике всегда торчали шило и иголка с постеганкой. За плечами я почуял теплое дыхание отца.

– Кто же сырые катанки починяет? – заметил он.

Я отмолчался, тогда он добавил:

– Ну да когда тебе сушить. Работаешь.

Мать стащила с печки отцовы катанки и поставила у ног моих.

– Надень, пол-то ледяной.

Брат отыскал шило половчее.

– Пробуй-ка этим.

Невестушка пропела:

– Чашку чая бы выпил.

Я склонился над катанками еще ниже. Я ничего не соображал, механически работая руками. Когда разогнулся, поймал на себе взгляд отца. Знал ли я глаза его раньше? Я боялся в них глядеть. Они давили меня, невидимые, толкали в спину, били по рукам. Я удивился, пораженный: серые глаза его казались виноватыми. Я подумал, не ошибался ли в отце? Может, он и не был ко мне злым? Грусть в глазах отцовых, какое-то раскаяние так поразили меня, что я не мог больше быть дома. Накинув шубенку, я выскочил из избы.

Смешным и печальным событием обозначилось начало моего учительства.

Раз в воскресенье Семен Семенович ушел к жене на Заимки. Вечером вернулся опечаленный.

– Такое дело, Саня, Григорьевна моя заболела. Фельдшер ничего не может поделать и в город велит везти. Как мне быть с ребятами? Ума не приложу, – сказал он и уставился в пустующий класс.

– С ребятами? Я и останусь!

Благодарным взглядом окинул меня учитель.

– Сладишь ли? Это не взрослые.

– Слажу! – заверил я.

– Ну, как-нибудь. Ведь всего два дня.

– Не закрыть ли на эти дни школу?

– Как хотите, Семен Семенович, а я вроде уж пригляделся к вашей работе.

– Вот какое немудрое дело наше, – осуждающе покачал головой учитель. – Давай сегодня пораньше убирайся, и за план возьмемся. План хороший вместе составим. Пособия приготовим. Голову, поди, не снимут за это.

До позднего часа мы составляли с учителем план. Все мне было ясно. В задачке и грамматике сам разобрался. Учитель похвалил меня и вроде веселее стал. Ночью я проводил его за реку к поезду. Вернувшись, будильник поставил у самого уха, а было хоть не ставь: часто пробуждался, не зажигая огня, вглядывался в глухую черную ночь. Чуть забрезжилось, я был на ногах. Умылся хорошо и надел пиджак. С утра в школу ходили малыши. Я стоял у дверей, как делал Семен Семенович, и встречал ребят. Закутанные в платки и шарфы, шарами вкатывались они за порог, заворачивали на меня курносые мордашки, крича:

– Здравствуйте!..

Недоуменно глядели на меня и убегали в класс прятать сумки. Шваркая носами, возвращались и спрашивали:

– Ты, Санька, учить нас будешь?

– Буду учить, – отвечал я ласково.

Ребятишки хлопали руками, радуясь, и я радовался вместе с ними, говоря себе: «С малышами дело пойдет». Я бойко покрикивал, заглядывал на будильник, с великим волнением дал звонок и с улыбкой, с какой входил к детям учитель, вошел в класс.

Игривое чувство охватило меня. Я вслушивался в себя, радуясь звонкому и смелому голосу. Требовал сесть правильно, вынуть тетради. Малыши привычно устраивались за партами, оживленно глядя на меня. Я радовался – они радовались, и все сливалось в один клубок воодушевления. Это были дни перехода от букваря к хрестоматии. Я растолковал непонятные слова стихотворения, потом старательно прочитал его, как делал Семен Семенович. Один за другим читали ребята стихи, едва складывая слоги, а я похваливал и ставил оценки. Досадливо покосился на будильник, загремевший на моем столе. Я чувствовал, как заполняет меня праздник. Я замечал, как я высок в сравнении с малышами, как густ и бархатист ломающийся мой голос. «Санька! Санька!» – простодушно обращались ко мне малыши, и я терпеливо поправлял их: «Александр Карпович». Голова кружилась от приятной усталости, и мне жалко было, когда, прощаясь, ребятишки выбежали из школы. Не поевши, я оделся и вышел из школы. Был солнечный март. С полей и лесов дул ветерок и нес запахи наступающей весны. Я не знал, куда девать себя, и пошагал к своим.

– Эко разулыбился! – Так встретила меня мать на крыльце.

– Весело, Санька, живешь, – съехидничала невестка.

– Как ему не радоваться: учителем стал, – сказал брат.

Младший брат, насмешливо глядя на меня, хихикнул:

– Хе! К Саньке учиться пойду.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– Вся деревня знает – Санька учит.

– Свету преставление! – прошипела невестка. – Вот пользы от него, вот добра. Что ты знаешь!

– Уж, видно, знаю, коли заставили, – сказал я с достоинством.

Из всех своих мне более других была ненавистна невестка. Я видел, что она добрее ко мне не стала.

– Может, поешь? – сказала мать.

– Сытый, – ответил я. – И тороплюсь, скоро вторая смена.

– Как ему не быть сытым: двойные деньги идут, за сторожа и за учителя, – сказала невестка.

– Конечно, – спокойно ответил я.

Я слышал, как шумно невестка вскочила с кровати, как с треском зачесала перед зеркалом волосы.

У меня не проходило праздничное настроение. Бывает же такой прилив счастья, что кажется, ничто не способно умалить его. Я чувствовал в себе какую-то упругость. На голову ниже отца и брата, я, казалось, был выше их.

В школу я вернулся, когда собирались старшеклассники. Я не ел и есть не хотел. Блаженно улыбаясь, я ходил по классу, переставляя счеты и развешивая таблицы. Намочил тряпку и приготовил кусок мела. Дверь в класс то и дело открывалась, и я слышал восклицания, которые меня настораживали.

– Санька и есть!

– Вот это учитель!

Шли последние минуты, и меня охватило сомнение, сумею ли я справиться со старшими? Иные ростом