Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

громко захохотал, обнял меня, охваченный одному ему знакомой радостью. Я же был смущен и подавлен предстоящим, страх вселился в меня и сжимал сердце. Я цепенел от мысли, что придется выйти на люди. Страх так измучил меня, что я лишился сна и рисовал, рисовал себя в новом положении, мускулы мои напрягались, я начинал часто дышать. «Александр Карпыч», – слышался чей-то голос, и я прятался под шубенку и замирал.

В памятный день, одетый в учителев пиджак, я вошел в класс и схватился руками за столешницу. Коли бы кто в эту минуту попытался меня позвать, я пошел бы со столом в руках. Видно, такое оцепенение мое продолжалось долго, но вот я по деревенской привычке швыркнул носом и плюнул на пол.

– С этого, Санька, и начинал бы, – пробасил брат Нефед.

Все засмеялись, и тут в полутьме я увидел бороды и глаза людей. Брат сидел за первой партой и удивленно таращил глаза, словно хотел сказать: «Не видите, что ли, это же наш Пантелей». Я начал цепенеть вновь, но Осип, сосед наш, выручил:

– Саня, проверь-ка, ладно ли я задачку решил?

Онемелой рукой я взял листок и тут только ожил и заговорил:

– Ошибка у тебя, дядя Осип, ошибка.

– Мелешь, Саня, не мог я ошибиться, – подзадоривал Осип меня, вылезая из-за парты.

Потом ночью бессонной вспомнил я, как стоял Осип, прислушиваясь к моему толкованию, повернув ухо и ухмыляясь. Я сжимался под шубой, ликовал, хохотал, мне казалось, свершилось «миру преставление», как любила говаривать мать. За Осипом с бумажкой полез и брат мой. Он не соглашался и перечил Осипу и, о боже мой, стоял передо мной, не зная, как назвать, и твердил одно:

– Складывать надо, складывать.

– Оба ошиблись. А как я объяснил, будет правильно, – сказал я, пытаясь окрепнуть в голосе.

Мужики сидели и чесали затылки, брат подмигнул Осипу и кивнул на меня. Внезапным и новым было наше с ним положение. В этот миг мы как бы поменялись ролями со взаимного согласия, и весь вечер, как мне казалось, брат дурковато помаргивал глазами, часто смачивая во рту карандаш. Раздался звонок, чего никогда не было при работе ликбеза. Я вышел из класса покачиваясь, словно только что проскакал верхом сто верст. Голова гудела, как котел. Я думал об одном: как бы не встретиться с учителем. Мужики курили и разговаривали о базаре и дровах. Я стоял среди них малый и растерянный, не зная, куда девать длинные рукава пиджака. Учитель не показывался, лишь звонок дал из своей комнаты. Я вошел в класс, сел на стул и голосом как можно тверже сказал:

– Выньте тетради по письму.

– Вот это по-учительски, – похвалил Осип. – Только не тетради у нас – бумажки.

В углу блеснул огонек, я спросил:

– Не накурились, дядя Иван?

– Все-все, Саня, – послышалось из угла.

– Свирепов! К доске иди.

Брат выломился из-за парты, в темную пригоршню ухватил мел. У меня в школе было пристрастие к шипящим звукам, как у ребенка к пряникам. Я смачно выговаривал такие слова и дивился: слышится мягко, а пишется без мягкого знака. Из-за сомнений таких я не усвоил правила и безбожно врал на письме.

– Луч, – продиктовал я брату, так как план составляли мы с учителем, то, разумеется, слово это было написано правильно. Но страсть к шипящим толкнула к произвольному выбору слова, я добавил:

– Горяч.

Брат долго рисовал слово, наконец, вздохнув, отошел в сторону.

– Не так, – сказал я, переняв от брата мел и приписав мягкий знак.

– Вот и врешь, Санька, – раздался звонкий голос. Это была Ольга Горпунова, с которой я пас утят. Я почувствовал, как упало мое сердце, словно кто пугнул меня из-за угла. Ольга выбежала к доске и зачеркнула мягкий знак.

– Мягко же слышится, – защищался я и краснел.

– Вот чудак, – махнула на меня рукой Ольга. – Это же мужской род.

– Ну и что! – сломя голову бросился я в спор. Надо было как-то спасаться. – Это же прилагательное!

– Мужское прилагательное. Вот чудак!

– Чудачка и ты! Слышишь, как мягко говорится: горяч, горяч, горяч!

Я смачно и щедро шипел, словно плескал воду на раскаленную плиту. Нефед недоуменно глядел на спорящих. Ученики мои брали слово на зуб.

– Горяч, горяч! Мягко!

– Горяч, горяч! Жестко!

– Вот напахали! – качал головой Осип. – Не поймешь, где как.

Моя премьера горела, но сдаваться я не хотел. Так просто терять дорогу в жизнь? Я слепо и дико напирал грудью на Ольгу, подталкивая ее к дверям, и орал:

– Мягко! Мягко!

Девчонка пожала плечами и вышла из класса. Я, потный и обезумевший, махом кончил урок, сказав рассерженно:

– На этом заканчиваю.

Мужики затолкались в дверях, похохатывая.

– Ну и Санька! Как взъерошился, чертенок!

– А Ольга-то как разошлась!

– Кто из них, из грамотеев, прав?

– Санька, он, – услышал я голос брата и впервые поблагодарил его за родственную поддержку.

Как поколоченный, вошел я к учителю. Он проверял тетради и, не глядя на меня, сказал:

– Кончил, значит? Хорошо. Топи печи.

Я хотел к черту послать ликбез, не по плечу он мне. Если такая нервотрепка будет каждый день, через год в сумасшедший дом отправят. У меня тряслись ноги, кружилась голова, я стоял дурак дураком. Едва снял пиджак и повесил на гвоздик.

– Не поведу я больше ликбез, – сказал я. – Куда мне. Я не знаю ничего.

– Поди-ка сюда, – поманил меня учитель к столу. – Видишь подчеркнутое слово? Не знаю и я, как его написать.

– Вы-то не знаете?

– Не знаю, Саня. Сейчас загляну в словарь. Молодой я, ой, упрям был! Ошибусь, краснею, но одно твержу: так, и никак иначе! Изобличат ребятишки во лжи, а ты пыжишься. Ошибся! И мысли такой не смей в голове держать. Сколько с тех пор годов проработал, а ошибаться не перестал. Мир, Саня, все новые задачи подсовывает.

– В каком вы слове ошиблись?

Учитель хлопнул словарем по ладошке.

– Да мало ли слов, Саня. Ну, вот что, невелико дело – ликбез. Научи читать и решать – и хватит. Всякому грамотному это дело по плечу. Давеча тебя Ольга сбила с толку.

– Вы сквозь стену слышали? – спросил я.

– И скажу: молодец ты. Характер есть. Я думал, выбили из тебя характер домашние. Есть он у тебя. Вон как горячо спорил. Ну а теперь ты мне вроде коллега. Давай руку. Так вот крепко пожму ее.

И тут мой учитель расхохотался.

– Вот видишь, вот видишь, – сказал я с досадой. – Не могу я.

– Не над тобой, – отмахнулся он. – О себе вспомнил. Вошел я первый раз к ребятишкам, а было это в городе на практическом