Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Полно-ка, Гневышев, ерунду плести, – сказал Трунов тоном утешения, деланно сказал, по должности, а сам ждал, что ответит тот.

– Тебе одному говорю. Человек ты образованный. Материшься вон как неумело, – продолжал солдат, – думаю, легче тебе понять, отчего у меня грудь в табаке, пилотка разъехалась, шинелишка черт знает как сидит, ем не чисто. Ну, повоюю, повоюю еще, не сразу же придет и хлоп тебя. А тебе скажу такое, – наклонился он к самому уху Трунова, – не жалей меня, не приглядывайся. Я говорю тебе не затем, чтобы жалеть. Не-е-ет.

– Хватит, Гневышев, ты нас всех похоронишь, а сам цел останешься. Что с тобой? Не хитришь ли? Да что за хитрость – хоронить себя заживо? – проговорил Трунов, как бы размышляя, и увидел, как Гневышев закачал головой и вроде уже раскаивался, что поведал свое предчувствие, и прутиком зарисовал по земле, буркнув:

– Я в четвертый раз туда иду. По четвертому кругу.

– В четвертый! И такие разговорчики? – позавидовал, удивился и возмутился вместе Трунов, отходя от солдата.

2

К фронту, к пеклу того года, о котором уже говорила вся земля, подбирались они как-то исподволь. Под Москвой простояли полмесяца, под Тулой – два дня, потому что где-то задерживался хлеб. Солдаты ворчали. Командир полка то и дело вызывал к себе начпрода и, видимо, пробрал его порядком, и тот, явно для отвода глаз, направил Трунова просить хлеба в городе. Кто же в войну так просто хлебом разбрасывается? Толкнули его, случайного и вовсе непробойного человека, чтобы тем временем хлеб свой поджидать: он был на подходе. Трунов поглядел, кого бы взять с собой из солдат, на глаза попался Гневышев, и он приказал ему собираться. Прихватив вещмешок, солдат враскачку пошагал к машине, и они поехали.

Трунов обежал полдесятка хлебных учреждений, убеждал, что полк голодный, просил выручить, а там уж сполна рассчитаются и даже лишку прибросят, потому что через день у них всего будет навалом. На лейтенанта глядели с улыбкой, пожимали плечами, отсылали в другую организацию, а один просто сказал:

– Над вами подшутили, товарищ лейтенант.

Гневышев то с лейтенантом вместе заходил к начальству, то оставался в коридоре или в машине и нужен был ровно столько, как если бы его вовсе не было. Раз у машины лейтенант солдата не застал. Шофер подудел многократно, сбегал в соседний магазинишко, в столовую, на почту – Гневышева не нашел. Трунова охватила печаль – солдата потерял. Такая печаль тронула его, что он и про хлеб забыл. Тотчас они махнули на станцию – там все углы обсмотрели, вдоль состава раза три пробежали, все вагонные тамбуры оглядели – солдата не нашли. Трунов почернел от беды, сел рядом с шофером и голову свою руками обхватил, браня себя: пентюх, хлеба не добыл и солдата проворонил. Но тут до слуха долетел тихий, крадущийся звон колокола, и Трунову пришло нелепое предположение: не в церковь ли пошел Гневышев? Трунов сам не понимал, как эта мысль могла прийти в голову: не богу ли помолиться пошел солдат перед фронтом? Может, не все такие, как он, Трунов, проживший короткую жизнь без бога.

– Давай-ка жми к церкви, – приказал он шоферу, – может, там он, подлец.

Гневышев стоял на паперти и нахлобучивал разношенную пилотку. Трунов тотчас подбежал к нему, хотел за воротник схватить и встряхнуть, как мешок, – тот глянул на него желтыми немигающими глазами.

– Удрать вздумал?! – заорал Трунов матерясь.

Гневышев махнул рукой и брезгливо сморщился.

Трунов посадил солдата в кабину, сам в кузов забрался. Они проскочили несколько деревень и остановились у колодца следующей. Гневышев оторвался от цепни, вытер рукавом губы и пробормотал:

– Какое время! Свечи не достанешь.

– Ты что! И вправду ходил молиться? – спросил Трунов.

– Я за себя хотел свечку поставить. Я в ее, в церкву-то, за жизнь ногой не ступал. Тут надо.

– Крайность? – все еще косился Трунов на Гневышева. – А как не нашли бы тебя, куда бы ты, раб, двинул?

– Я бы ране вас к полку вернулся. Вон какая прорва машин идет. А свечку поставить надо было. Я там еще, когда от берега отходил, так почуял, что река эта – грань моя, я тогда сразу и решил: свечку где бы за себя поставить? Я ведь и сам не верю, и свечи эти видел ли? Слышал только о них, а вот свечку и свечку.

Трунов был молод и мало знал людей, иных и замечать не хотел. Война на них открыла глаза. В каком же мире жил Гневышев, если о свечке задумался? Зачем ему свечка, что она может открыть, кого и как она может утешить?

– Без бога эта свечка, – заговорил Гневышев, словно подслушал размышления лейтенанта. – Душа просит, и все тут. Думаю, поставлю – и во мне поворотится, смягчится, сгладится что-то, и я обрету ровность. Что же я мучиться-то буду? Мне ровность нужна, особо сейчас, когда на фронт еду. Мне надо какую-то шишку сшибить с сердца.

– Ты раньше в комсомоле был, Гневышев? – спросил Трунов зачем-то.

Солдат поглядел на него отчужденно и сказал, как о чем-то самом обыкновенном:

– Как же. Бывал. Потом как-то с годами и выбыл. Я и в ем что-то искал. И нашел вроде. Ну, вроде заглянул за гору какую. Славно-так, хорошо было и парни хорошие собрались. Ты вот помалу привыкаешь ругаться, а мы в ем отвыкали. И креститься отвыкли, не то что верить в бога, и сейчас не сумею креста на грудь наложить – забылось. Дай балалайку, с завязанными глазами сыграю, а перекреститься – нет, не получится.

– А свечка? – спросил Трунов.

– Не в свече дело, говорю, – сказал Гневышев. – Свеча, это, может, первое, что осенило… Ну, лучше высказать не могу, – махнул Гневышев рукой и пошагал в кабину.

3

За Тулой фронт уже чуялся. Не было слышно ни орудийного гула, ни отдельных выстрелов, а было непрерывное фырканье машин, упрямо лезших на подъемчик, да чавканье ботинок, да тихий, осторожный говор людей, едущих туда и бредущих по скользким обочинам дороги. Чуялось, что если не за двумя-тремя вот такими угорчиками, то за пятью была передовая. Иные машины спускались с подъемчика навстречу, грохоча и поскрипывая пустыми кузовами, в них сидели то один, то два солдата, с забинтованными головами или руками; легкораненые шли пешие, и по белым, еще чистым повязкам понималось, что бои шли где-то рядом. Казалось,