Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

В лагерях, случалось, он бывал пьян, он падал на сосновые ветки нар и отключался от войны и армии, бредя о паровозе. Он требовал смены стрелок, звал дежурного по станции, спорил о дышлах, поршнях и клапанах, вставлял в рот пальцы и пронзительно высвистывал два коротких и один длинный. В такие минуты он казался не пьяным, а помешанным. Успокаивался, лишь когда подходил Трунов, и, взяв лист бумаги, писал рапорт под диктовку самого Буретина.

«Прошу отправить меня служить на паровоз». После этого он засыпал, как дитя. Трунова он отличал от других взводных и относился к нему уважительно. Он и стеснялся его, и тянулся к нему, и дивился, что это за штука такая – художник.

– Это ты учился, стало быть, года три? – спрашивал он Трунова.

– Четыре, – отвечал тот.

– Че-ты-ре! И что же ты постиг за столько годов? Вопрос был нелегкий, и Трунов отмалчивался, улыбаясь.

– Как это ты угодил в минометчики? – спрашивал он, и слово «ты» звучало приглушенно и не так басовито. А вообще он не жалел голоса, и, казалось, он и есть старший на батарее. Трубным басом он словно забавлялся, как певец любуется своим голосом. Смех его долетал до первой батареи, а комбат спрашивал в трубку с наблюдательного: «Это Буретин опять ржет?»

Поболтав с Зайнутдиновым о плове, Буретин подошел к щели Трунова.

– Эка ночь месячная. Запечатлей меня, Трунов. Нарисуй меня вот таким, как есть сейчас.

Буретин стал над щелью, расставив ноги, отчего плащ-палатка раскрылилась, а пряжки ремня и полевой сумки зажглись слабым светом месяца.

– На отдых выйдем, нарисую, Коля. Даю слово. Я и сам о том думал.

– Думал! Ха-ха-ха! – привертывал свой хохот Буретин, потому что все в эту ночь казалось тихим и пригашенным.

– Вот и договорились, – сказал Буретин, – а теперь к тебе вопросик, служба, – обратился он к Гневышеву, – табачок есть?

Третий день на батарее нет табаку, и люди ходят друг к другу, как что потеряли. В эти трудные дни в мешке Гневышева отыскался самосад. Солдаты прибегали из других батарей, табак быстро раскурили, и весь минувший день Гневышев показывал пустой кисет.

– На одну-то завертку наскребешь, – приставал к нему Буретин.

– Ни пол-одной нету, – отвечал солдат, – было, лейтенант, было, комбату на НП отослал. Сам вот мешочек нюхаю.

8

Трунов товарища стал звать по имени месяц назад, когда они втайне от командования отлучились из полка, уехав в город. Почему в товарищи Буретин выбрал тогда Трунова? Может, рассудил, что если человек он образованный, то легче будет с ним найти в городе развлечения, легче разговориться и познакомиться. Трунову не надо было вовсе этой случайной встречи, и согласился он ехать скорее от лагерной скуки и потому, что хотелось перед отправкой на фронт еще хоть раз взглянуть на жизнь гражданскую, невоенную. Расчет был прост: в короткую летнюю ночь пробежать пятнадцать километров до станции, часа два трястись в вагоне, погулять и вернуться в полк к подъему. Все было исполнено по-военному точно. До станции они бежали своеобразной иноходью, припадая то на одну, то на другую ногу, и прибыли за какие-то минуты до отхода поезда. В городе сошли на окраине, забрели в первый барак, в первую комнату и выложили на стол три сотни.

– Ищи, хозяйка, литру холеры.

Хозяйка попалась молодая и догадливая, и соседка ее такая же, и вот уж они за столом пьяненькие, вот уж и обнимания начались, а там и огонь погасили, и так просто пришла минутная утеха, и уж будит Трунов Буретина.

– Поднимайся быстро, поезд вот-вот.

– Вот это рывок проделали за одну-то ночь! – хохотал Буретин, когда они утром росным подбегали к лагерю. – Пойдешь еще?

– Н-нет, – ответил Трунов.

– Что так? Или попалась неласковая?

– Надо психологически притерпеться к факту.

– Ого! Ну, молодой. Бывает.

Комбату Рубакову они принесли пол-литра водки, потому что спали с ним на нарах рядом, и ему ли не знать о ночном походе своих взводных. Неделю потом подмигивал Буретин Трунову, хлопал его по спине, говоря:

– Психологически, значит. Это вроде переболеть. Ну-ну.

В эти дни и Трунов как-то пристальнее стал приглядываться к Буретину, и казалось ему, что тот не старше его на добрый десяток лет, а млаже при всей своей телесной могучести. Вовсе разные люди, они стали друг другу необходимы.

– Ну зачем тебе этот немецкий? – присаживался Буретин к Трунову в свободный час. – Зудишь, зудишь. Что ты, разговаривать с ними будешь там? Поговорят наши стодвадцатимиллиметровые.

– Знать надо противника, – отвечал Трунов.

– А вон солдаты говорят о тебе другое: «Этот нахудожничает».

– И ты с ними соглашаешься?

– Нет, я-то тебя маленько знаю. Вон как вприпрыжку за мной. Не надо, а за мной. В знак товарищества. Думал, интеллигент, откажешься, а ничего, пошел. Книжку зудишь, тихоня, а согласился. Значит, свой человек.

Тогда же, как бы за услугу, он предложил Трунову адрес.

– Пиши ей. Это я в госпитале в Реже лежал, с ней и познакомился. У меня ничего с ней не получилось. Шибко грамотная, не по носу пришелся. Вы подходящие будете друг другу. Майорская вдова. Краля. Шуркой звать.

Сейчас, лежа на бруствере, Трунов стал вспоминать фотографию, которая лежала у него в кармане. И верно, красивая и, должно быть, умная женщина. Два полученных письма сдержанны, ясны, ироничны. Трунов представил ее улыбку, с которой писала она ему, и улыбка была приятная, и когда стал дорисовывать ее – и ноги, и талия, и темные густые волосы, и черные вдумчивые глаза, – все было прекрасно в ней. Он улыбнулся, вспомнив, как Буретин выхватил из рук его фотографию и заорал: «она!» и криво и пошловато заулыбался, захохотал, и Трунова покоробило – он был влюбчив и впечатлителен. Ну, что бы значила эта галопная связь с женщиной, которую он встретил в городе? А ведь что-то закружилось в голове такое, будто думать о ней ему приписано вечно. Глаза ее утренние, сном не успокоенные, просили прощения, и поцелуй ее урывчатый и скользнувший, утаенный даже от подруги, просил помнить. И рука эта большая и шероховатая, натруженная рука, просила поклона. И сердце самого Трунова, юное мужское сердце, тронулось рыцарской нежностью. И чтобы сравнить свое состояние с состоянием товарища, он поинтересовался:

– Слушай, а ты не помнишь, какие глаза у твоей городской знакомки?

– Это у какой? – недоуменно спросил тот.

– Ну, вместе-то были?

– А были ли у нее глаза вообще? – закатился в хохоте Буретин.

9

– Подали-и-сь! – перебил его размышления Гневышев.

Трунов поднялся на локте и прислушался – летело несколько немецких бомбардировщиков, летели они к воротам прорыва, взвывая от