Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Ты правду сказал, что не спал с ней?

– Я же сказал, – забасил Буретин. – Тебе как еще надо объяснять? Что не было – того не было. А вот любил, это верно. Я бы зачем поглядеть попросил?

– Дня не дождался, – сказал Трунов.

– Днем будет некогда, – ответил Буретин.

– Хороша, – похвалил Гневышев. – Жена, что ли?

Лейтенанты захохотали.

– Хватил, брат, – сказал Буретин. – А «хороша» – не то слово, служба. Это женщина! Это такая женщина! Я те дам! Ты, Трунов, письмо еще дай почитать.

Трунов зашарился в кармане, бумажку, крепко помятую, под фонарик положил, и они, повздыхивая, стали читать, оттягивая ее каждый к своим глазам. Почерк письма был четкий, уважительный к фронтовику, и у всех родилась еще большая симпатия к женщине. Просто как рассказывает она в письме: «У меня ведь сын есть, какая уж я заочница. Ну, коли вам посоветовали, давайте будем переписываться. Может, вам в насмешку, а я буду писать серьезно».

– Какая-а! – почесал затылок Гневышев.

– Она такая, – сказал Буретин, – она может за всякое просто. Это знаете, какая женщина! Это знаете, какой человек! Я ведь прямо говорю. Вот это – баба. Баба, и только. Их много. Эту так не назовешь. Таких мало.

– А что же ты сам с ней не переписываешься? – спросил Трунов.

– Мы с ней с глазу на глаз разговоры вели и ни до чего не докалякались, – сказал Буретин и потушил фонарик. – С глазу на глаз – так что эти письма? Да и волновать себя не хочу.

И чтобы разом уйти от воспоминаний, Буретин обратился к Гневышеву, возобновляя прежний разговор:

– Ну, так в разведку-то, служба, гулял?

– Я, лейтенант, в разведку ходил не раз, – заговорил Гневышев, – да только с нее-то не шел, а ехал. Первый раз не по костям задела, да ждать долго пришлось, крови потерял дивно. Лежу в госпитале и слова командира вспоминаю «бесхитрошный» и «пригодишься». Ведь всего два слова сказал, а как выздоровел, слова-то эти опять меня первым в разведку понесли. Ну, тут меня задело крепко, тут по костям прошлось. А я вам… показать хочу.

– Да ну, зачем показывать? – не понял его Буретин.

Трунов знал, что хочет показать Гневышев. Он показывал и ребятам расчета, и самому Трунову, и, когда солдат зашарился за обмоткой, Трунов поощрил:

– Покажи, покажи лейтенанту.

Ложку кустарного литья Буретин прибросил на руке и пробасил недоуменно:

– Чем же эта ложка особенная?

– Историческая ложка, – сказал Трунов, – ложка-талисман. Так ее не поймешь, а давайте-ка полезем под плащ-палатку.

Ложка передавалась из рук в руки, разглядывалась всяко, круглая, на треть съеденная и потончавшая.

– Ага! Надпись какая-то. «И.Т.Г.» Что это означает, служба?

– Это дядю моего так звали. Это ложка дяди Ивана Тарасовича Гневышева.

– Ну так что же из того? – не понимал Буретин.

– А вот гляди, даты.

Ложку опять брали в руки и, щуря глаза, приглядывались, едва различая крепко потертые цифры. Наконец все сошлись на том, что они обозначают 1914–1918 гг.

– Да-а-а, – протянул Буретин, – заслуженная ложка, ветеран. По другой, либо по третьей войне пошла.

– Дядя мой, покойник, как на фронт взять меня, подарил ее. Я, говорит, четыре года провоевал с ней, берег ее, и ты береги – и ты вернешься живой.

– Дядя-то раненый тоже был? – спросил Буретин.

– Раненый-искалеченный, а живой вернулся и пожил после еще порядком.

– И ты, значит, веришь?

Гневышев замялся, не зная, как ответить.

– Верю ли? Как вам сказать. А берегу, в этом уж будьте спокойны. Я ее никому поесть не даю, ворчат на меня, а я поел – и подальше, под обмоточку. Она всегда чуется тут. Не знаю, как этот раз, те разы проносило.

– Эка жить-то охота, – посмеялся Буретин.

– И тебе, и мне, и всем охота.

– Верь, верь, служба, – сказал Буретин, передавая ложку хозяину. – Тут все же не разведка. Тут минометы. Издали бьем. За горками нас не видно. И зарыться можно. Зарывайся, Гневышев, поглубже. Оно, может, и переиграешь ее.

11

Когда вошли в прорыв и окопались, Гневышев почувствовал в себе неясность. Где-то там осталась земля своих, а еще дальше дом и семья – там все едино и ясно. Эта же земля ночь назад была у немцев и дышала и жила иной жизнью. Вот и эта рожь под луной, как бездна холодная, колышется – кто ее сеял? И вспахана земля кем-то, и посеян хлеб, и выколосился на русской земле этот хлеб, и не вовсе он тебе родня, потому что зачат он и взлелеян для другой судьбы. А ночь перевернула все, и складываться судьбе его будет не по-замышленному. А пока не этому хлебу низкий поклон. Там далеко, за просторами в семь ночей, там идет настоящая своя жизнь. И тепло той жизни дотягивается досюда. Разная была та житуха за немалую жизнь Гневышева, а вот, поди ты, и горькое и хорошее соединились в один зов, в одну песню, которая уж три года складывается и все не кончена. Что такое с ним, мужиком, делается – он там, там больше. И если он вдруг только тут, ему плохо, он что-то теряет, что-то искать надо, как вот трубку эту ищет суетно по всем карманам. Для дум ли место это, да и слышал он, что солдату на фронте и думать не о чем, кроме как о вражине-немце, сюда все думы должны сбегаться. По рассудку оно вроде бы и так, а по сердцу не получается. Может, Гневышев один такой, а вон те молоденькие… Да нет, и они не думая думают и не помня помнят о том, что там, за семью-то ночами, осталось.

12

Особо хватала дума Гневышева, когда он оставался один ночью. Тянется лента видений, и каждое из них притирается к сердцу, присасывается. А начинаются видения с дали дальней, с материной присказки, как много усилий потратила близкая природа, чтобы жить ему сейчас. Родились у отца с матерью девчонка за девчонкой, исполу умирали. Дородили они девок до своей изношенности и думали, что не будет уж парней, но вдруг новая полоса пришла, пошли парнишки. Первый родился мертвенький, а другой в подполье упал и убился. В ту пору и пришла к матери бабка Груня, лекарка от всех недугов. «Ты, – говорит, – Мотя, гробик-то на замок закрой, так будет надежнее». – «На замок душу младенца!» – отмахнулась мать. «Не душу, а смерть под замок загони». Отодрал отец от ящика пробой с