Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

руки, на которые он опирался. Слышалась совсем не та, не вечерняя боль в ноге, не давящая, не душащая, а смягченная, привычно дремлющая. Ему хотелось доказать себе, что он далек от смерти, и он повернулся на бок и достал из вещмешка бумажку, в которой оставалось немного крошева от трубки, но сделать сигаретку уже не мог. Он зашуршал голосом во всю силу, желая обратить внимание соседа.

– Товарищ! Товарищ! – старался он крикнуть, и не получалось, казалось ему, более оттого, что само слово было шелестящее, не звонкое, и он нашел другое.

– Дружба! Дружба!

Это слово давалось труднее, но слышалось в нем некое бубуканье, и Гневышева услышали. Человек рядом зашевелился и стал брать слово, но и ему, басовитому, оно не давалось.

– Бра… бра… бра-то-ок. Че-го-о те?

– Заверни, – попросил Гневышев.

Он ждал, слушая, как шелестела бумага в руках соседа, как покивал слабо тот, сунул в рот ему цигарку и поджег. Гневышев затянулся и задержал в нутре дым, нарочно задержал – что уж будет, и не закашлялся, не поперхнулся, только изо рта и носа повалил дым, и голова слегка помутилась. Он трижды затянулся, оболок себя дымом, опустился сперва на локти, потом на спину и облегченно вздохнул, подумав: «Должно быть, жить буду».

Задремал ли Гневышев или забылся от курева, не приметил, как подошел к нему человек и потрогал за руку. Гневышев раскрыл глаза и улыбнулся, узнав Буретина.

– Здорово, лейтенант, – прохрипел Гневышев и заметил, что Буретин глядел не на него. Он глядел на Трунова, и глаза на потемневшем лице его округлились в испуге. Он долго и молча глядел, потом тихо сказал свое «У-ю-ю!», и по лицу его побежали слезы. Побежали, упали, и лицо его онемело вновь, и таким он стал на колени, сложив на грудь руки товарища. Вздрагивающей неверной рукой он расстегнул нагрудный карман Трунова и вынул синюю книжку. Из нее выпали фотография и три письма-треугольника. Как впервые видел, Буретин долго глядел на фотографию, переводил взгляд на белое лицо Трунова и глядел долго и немо, словно что решал, что додумывал и не мог додумать до конца. «У-ю-ю!» – тоскливо сказал он, замотал головой, сунул книжку, фотографию и письма в свой карман и ушел. Вернулся он через час. Сапоги и брюки его были в глине, лицо в поту. Он тяжело дышал и оглядывался. Как дитя малое, осторожно поднял на руки Трунова и тихо понес его между рядами раненых к широкой двери и там скрылся в лучах восходящего солнца.

29

Утром распечатали ряд Гневышева. Когда санитары поднесли носилки под него, стоящий тут же Буретин отстранил их. Он закинул на плечо вещмешок Гневышева, осторожно подтолкал руки под солдата и, подняв, отнес его в операционную. Там он подманил к себе врача и, показав на Гневышева, положил свои черные руки на грудь, что означало: «Пожалуйста, сделайте как лучше, это мой однополчанин. Пожалуйста».

– Ладно, ладно, не мешайте, лейтенант, – торопливо проговорил врач, и Буретин вышел. Как маятник, он ходил и час, и два подле двери, останавливался перед ней, словно мог слышать, что делается за ней. Когда вынесли полуживого, не отошедшего еще от наркоза Гневышева, Буретин пошел за носилками и красными, воспаленными глазами глядел на бледное лицо солдата, на его открытые и непонимающие глаза, на забинтованный обрубок ноги, ставший еще короче. Машина с ранеными выехала на дорогу и, окружив себя пылью, скрылась за пригорком. Буретин пошел было за ней бойко и решительно. Потом его повело в сторону, но он все еще шагал с прежней энергией и глядя вдаль. Голова его больная все путала и мешала, не уясняла ничего, кроме лица, которое только что видел он и которое исчезло вместе с машиной – ушло последнее, что соединяло его с батареей, и он теперь вовсе один. На сердце было пусто, и хотелось плакать. На его большое тело давила тяжесть, и ноги подкашивались. Он оступился в борозду и упал ничком, выбросив руки вперед. Он спал, встряхиваясь от жадного, ненасытного всхрапывания.

Выздоровление

Повесть

I

– Ы-ыы-и-ох! – Такой примерно звук выдавливал я из себя и чувствовал, как чернобородое, словно атласной лентой повязанное, лицо мое собиралось к глазам, как подбородок, даже уши подавались к ним. Я пытался увидеть, что у меня в «окне», то есть в той дыре гипса, который мне продолбили сестры в операционной. Мне казалось, с болью и кровью вылезут в «окно» половинки разбитой берцовой кости. Я проглотил порошки и скоро почувствовал, как все мое тело с тупой и многопудной болью повисло над духом, над мозгом моим, закружилось, отделенное. Я отталкивал его от себя, и какое-то последнее усилие помогло избавиться от тяжести. Я видел, как тело мое вознеслось к потолку, вытянулось дымной струей и вылетело в окно.

Мне сказали, что я спал сутки. Я видел странный сон, множество немецких трупов, разбросанных по берегу речки, под мостом, в кочках луга. Я и сейчас, проснувшись, чуял смрадный запах человечины, перемешанной с запахами черемухи, фиалок и донника. Трупы зашевелились, и безглавые, на руках пошагали по лугу, склоненные вперед и покачивающие свои вознесенные вверх ноги. Мне хотелось поскорее отделаться ото сна. Я стащил одеяло с соседа.

– Не мешайте спать, Дэхэв, – сказал он.

– Вы уже знаете мое имя?! Только точнее надо выражаться: капитан Дахов.

Мы все походили друг на друга плохо простиранным бельем, небритыми лицами, но я помнил, что я командир дивизиона и в палате старший по званию. Мое замечание сосед не принял, поднял голову и поглядел на меня небольшими умными азиатскими глазами.

– Не вижу надобности величаться. Зовите меня просто – Вилков, – ответил он тем спокойным тоном, какой я терпеть не мог на фронте.

– Не забывайтесь, старший лейтенант! – пустил я отработанную фразу, заметив, как Вилков пожал плечами и улыбнулся, желая вызвать улыбку мою, и накололся на холодный блеск моих глаз.

– Молодец! Сколько вы огня тратите впустую! – сказал мне Вилков и укрылся одеялом.

День Первого мая был первым теплым днем весны. К нам в палату вошли празднично одетые люди. Я всматривался в глаза кряжистому дядьке в синем костюме. Мне казалось, что сейчас он думает вот о чем: «Бронь у меня, что поделаешь, дай бог подольше усидеть под ней, авось война кончится и не придется мне быть таким, как эти». Из корзинки, которую держала девушка, он раздавал пакеты конфет и пряников, четвертушки водки.

– Пусть девушка мне подаст, – сказал я, пронизывая дядьку взглядом.

– Пожалуйста, пожалуйста,