Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Кто теперь минирует? Разреши, капитан. А? Разреши.

Иногда на ночь я уходил на огневую. Этот раз не пошел, потому что в моей траншее есть одеяла. И подушку добыл Сережка, и одеяла на днях приволок он же из немецких траншей. Кто-то из пехотинцев шепнул Сережке, что недалеко совсем, на пшеничном поле, одеял этих хоть вязанки вяжи. Вот так же Сережка приставал – разреши да разреши. Я отмолчался, и скоро из вороха одеял Сережка выбирал мне самые новые. Траншея моя имела форму могилы, разве немного помельче. Я улегся на дно ее, чтобы уснуть до ночи. Как в колодец, ко мне заглядывал Сережка. Не закрывая редких зубов и сверкая нетерпеливыми глазами, тянул:

– Разреши, капитан. Разреши. А что! Вон во втором дивизионе их, этих мотиков, три. На них вон как приловчились связь тянуть. Обед на них вмиг примчать можно. Три! У нас ни одного. Мы не возьмем, вторая батарея возьмет. Они вон рядом, они, думаешь, не видят его?

– У нас велосипед есть, и ладно, – сонно отвечаю я, и Сережка иронизирует:

– Ве-ло-си-пед! Что на нем делать? Песни развозить? Этот двадцать сил.

Я на два года старше Сережки. Командиры на огневой – сверстники наши. Я по себе понимаю, какая радость для всех иметь в батарее мотоцикл! Я уже рисую: мы на маневре, сто верст, а то и двести по ближним тылам нам перемахивать на другой участок фронта. Наш мотоцикл то догоняет «студебекеры», то отстает, на нем Сережка, и за пазухой у него пол-литра бурачной самогонки. Это хорошо бы иметь такую вольную машинку. Я и себя вижу в коляске, вот уж мы в селе, на нас глядят украинские дивчины. Эх, посадить бы вон ту, хорошенькую, к себе на колени и прокатить ее, целовать ее, потом пить бурачную и вспоминать о ней!

– Разреши, капитан, – ныл Сережка, и я ответил:

– Иди к черту, мне уснуть надо.

Я вытянулся и заломил руки под голову. Надо мною, как в раме, синее покойное небо с редкими ватными облаками. Их насквозь пронизывает розовость закатного солнца. Они далеки и безучастны ко всему на земле, охота подняться и улететь в их покойный тихий мир. Я не поднялся, я в землю зарылся на полтора метра и на какой-то миг забылся. Это не снаряды ухают. Это мать ходит из избы в избу и хлопает дверью. Уронила у печки охапку дров. Это вот она разломила горсть лучин. На шестке зуммерит сверчок. Мать веником его прогоняет – и вот уже трещат, пощелкивают горячие лиственничные поленья, горят, и теплу быть бы, а как занемела спина, как прохватывает ее холод. Давно ли я страшно боялся; сейчас залетит в ровик снаряд, и поминай как звали Дахова, и вроде бы готова могила. Теперь я ложусь спать, о том не думая, и сразу задремываю, но не было и часу, чтобы засыпал я мертвым сном. Я сплю, чувствуя: там комок под боком, там холодит, то будит меня спор с начальником разведки, или какая другая забота лежит рядом со мной в ровике и тычет под самое сердце. В эту переломную весну, когда мы крупно пошагали на запад, во сне часто бывала со мной мать. Я слышу, как от холода немеет спина, но лежу, не ворочаясь, боясь прогнать сон. Я слышу звон струи: это мать наливает в кружку молока. Скрипнула кухонная половичка, ее не обойдешь, она в дверях передней; слышу запах пенки и тихое повздыхивание, тело мое подалось к краю кровати – это мать присела, и сейчас я открою глаза. Но глаз открывать не надо. Я и во сне помню, что под Тернополем, и себя же упрашиваю: «Потерпи, полежи еще», потому что вижу седенькие прядки волос на вдавленных висках, глубокие, лаской теплящиеся глаза. Я так сплю, что хорошо слышу, как с бруствера в ровик сыплется земля, как вполголоса обращается связист и повторяет имя Макушина. Не открывая глаз, я спрашиваю:

– Какого черта! Ну, чего тебе Макушин дался!

– Да ведь мотоцикл-то…

– Чево-о-о?

Я выскакиваю из ровика и хватаюсь за стереотрубу. Стекла отсвечивают сполохи выстрелов, и я сперва ничего не вижу.

– Он из кустов-то вывел его и сюда уже подался, тут огонь по нему, – рассказывает связист. – Он и упал, думали, вот-вот встанет, потащится…

В наступающей мгле я едва различаю мотоцикл и темное пятно рядом.

– Сережка, Сережка! Что ты наделал, Сережка! – колочу кулаком по брустверу…

На краю койки моей сидел Умраян.

– Ты кричал сейчас, капитан. Здорово кричал, Сережку какого-то звал, – встревоженно говорил он.

Я сам слышал свой крик и очнулся.

– Нога, Умраян, нога, – поморщился я.

Аникин махнул рукой в мою сторону:

– У нас у всех руки и ноги.

Должно быть, я прервал его песню. Лежа на кровати и забросив за голову руку, он пел о Софочке, Софье Павловне, где она теперь. Он «полжизни рад отдать, чтобы Софу увидать». Какой раз я слышу эту песню. Какой раз морщусь от пошлости ее, но почему-то и она напоминает о Гранте и Леле.

– Ты любишь Лелю? – спрашиваю я Гранта.

Грант нетерпеливо дергается на кровати, бередя мою рану. От сердца, от головы боль откатывается к ноге.

– Я! – воскликивает Грант. – Да согласись она, я в гипсе этом на Кавказ с ней укатил бы.

Я любуюсь, как вспыхивают глаза Гранта, вздрагивают губы, его сушит высокая температура, но он единственный в палате не поддается ей.

– Не верю, Грант, не верю, – говорю я. – Да погоди ты, не крутись на кровати. У меня и без того ногу больно. Ты вот тут сидишь, а Леля, может, уже из дому вышла. Она ведь через меня встречу с тобой назначила.

– Дэхэв! – вскакивает Грант с кровати.

– Не шуми! – говорю я и оглядываю палату.

Все уже прислушиваются к нам, и я упиваюсь бесстыдной выдумкой. Нервы, нервы надо облегчить какой-нибудь хреновиной. Я сочиняю, как давеча Леля измеряла температуру и, наклонясь к уху, шепнула мне, что сгорает от любви к Умраяну и что непременно будет ждать его сегодня в саду.

– Ты заметил, как она покраснела, когда отходила от меня? – спрашиваю я.

– Нэ заметил, – отвечает Грант.

– Не правду ли говорю, что не любишь?

Грант бьет себя по ляжке и отбегает к окну. Затем повертывается в мою сторону, зло и пытливо смотрит на меня, качает лохматой головой. Я тоже оглядываю его внимательно, подманиваю к себе и еще раз оглядываю,

– Лолэ! Тце! Неужели это правда? – мечтательно шепчет Грант, охваченный радостной тревогой.

– Как баба, стонешь.