Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

и покачивая бедрами, она подошла к нам с таким видом, будто в руках Сережки были не наши, а ее билеты. Трешки она держала между пальцами, готовая тут же, не опуская руки, перехватить билеты. Сережка раскрыл рот и тупо глядел на женщин. Я знал его, я знал, что всю храбрость его давешние девчонки с собой унесли. Вся надежда была на себя.

– Не продаем, – сказал я с натужной веселостью. – Так берите.

– Ну, как же это «так»? – порхнула бровками низенькая и тут только поглядела на нас внимательнее.

– Вы ведь курсанты? Из минометного?

– Вроде так, – сказал я.

– Вот видите, берите, – совала она деньги в мой карман, но я руку ее поймал, попридержал и потряс слегка, сказав более твердо:

– Сказал, берите – и все!

– Если не помешаем, посидите с нами. Если не помешаем, – услышал я робкий рвущийся голос дружка, словно боялся Сережка, что женщины поймут его нехорошо и вернут билеты. Он волнуется и ужасно окает.

– Конечно, если… – хотел я поддержать его и запнулся.

Женщина махнула рукой в нашу сторону.

– А ну и что же! Ну и нам веселее будет.

– Знаешь, это не жены командиров, – сказал Сережка, когда мы вышли вслед за женщинами, – это, знаешь, солдатки. У той, повыше, руки желтые, тут ведь химический завод.

– Ну и что! Ну и логика у тебя. Руки желтые, значит, солдатка. Гляди, как одеты неплохо.

– Там же получают лучше.

– Не советуешь ли ты поухлестывать за ними? Давай пошевеливайся.

Я покашлял, отплевался на сторону, и женщины замедлили шаг.

– Что у вас Новый год такой скучный? – спросил я, поравнявшись.

Та, что повыше, ответила шевелением губ и вздергиванием бровей: что тут спрашивать?

– Оно, пожалуй, оттого и тоскливо нам с тобой, что все на холоду да на холоду, – простодушно сказал Сережка, окая ужасно.

– Что, Надя, может, возьмем погреться солдатиков? – передразнила высокая выговор Сережки.

– Мы во-ло-гоч-кии, – сказал он, и все дружно засмеялись, и стало так хорошо, что всеми силами хотелось поддержать прилетевшую к нам веселость.

– Какой глухой переулок! – сказал я. – Не намылят нам шеи?

– Не волнуйтесь, ребятишечки, мы в целости доставим вас в пионерский отряд, – сказала та, что звалась Надей, и с материнской внимательностью стала разглядывать наши лица.

– Ой, какие молоденькие, какие зелененькие. Это по скольку же вам?

– По пяти, – ответил я, – так что и вы не волнуйтесь. Кашкой манной покормите – и ладно.

– Мы и не волнуемся. С чего взяли, что волнуемся, верно, Маша? Ну, пойдемте. Куда ни шло, лишь бы мужиком пахло.

– Да уж пристали, не отстанут, – с наигранной грубоватостью ответила Маша, согласно махнула рукой и улыбнулась нам обоим, словно извинилась.

Зелень, зелень мы были с Сережкой, особенно зелень дружок мой. В широкой шинели с длинными рукавами, с мальчишеской шаткой походкой, с тонкой шеей, которая, как пестик, крутилась в просторном воротнике, Сережка как-то весь съежился, посинел на морозе, в голубых глазах его непрогонимо застыла улыбка тупости и недоумения. Мы все, словно шли воровать, тихо пробирались по лестнице, едва касаясь ступеней и затаив дыхание.

Нас толкнули в комнату и захлопнули дверь. Запахи забытого уюта щекотнули нос. Радио нашептывало незнакомую мелодию. Две белые выглаженные кофты распялены на спинках стульев. На комоде среди шпилек, булавок, банок и коробок стояла единственная фотография. С нее глядели на нас две пары радостно-испуганных глаз. Одни были знакомые – Надины, рядом с ней сидел парень-крепыш в майке, со скрещенными на груди сильными руками. Сережка раза три присунулся к карточке и отошел к дверям. Я бросил нетерпеливый взгляд на стол.

– Сымайте, ребята, шинели! Что вы прижались к дверям, – приглашала нас Надя.

– Разболокайтесь, – сказала Маша и желтыми руками потянулась к Сережке.

Дружок зябко съежился и крутил головой. Я не стал куражиться, сняв шинель, я подсел к столу. Надя убрала с него салфетку, открылись четыре тарелки. На них было пять-шесть ломтиков колбаски, столько же звенышков селедки и старый, обветренный кусок холодца. Одной капусты было дивно. Я вспомнил: такой кусочек холодца мать приносила с мясокомбината, и он считался главной едой на весь день. Сколько дней пришлось этим женщинам обворовывать себя, чтобы собрать новогодний стол? А мы сейчас в один миг сметем, и ничего-то у них не останется.

– Чего ты все у дверей-то стоишь? – еще раз обратилась к Сереже Маша.

– Чего ты ломаешься? – сказал я ему.

Я поймал направление Сережкиного взгляда и увидел желтую, как и руки, шею и грудь Маши. Лицо было белым, противогаз спасал его, он облегал и подбородок и оставлял границу, за ней все было желто, и желтизна эта пряталась за воротник черного шерстяного платья. Какими-то резкими рывками Сережка взглядывал то на стол, то на фотокарточку, то на шею женщины, и она заметила. На плечи накинула платок, туго обернула им шею и подошла близко к Сережке.

– Теперь я лучше? Красивше теперь стала? Ой, глазоньки-то у те какие напуганные! Какой ты милый, какой нешевеленный парнишка!

Дрожащими руками Сережка натаскивал на себя шапку, пытаясь сказать что-то мне, и не решался.

– Гриня! – крикнул он наконец.

– Чего тебе? – спросил я как можно спокойнее.

– Давай на минуту, Гриня. Давай… за водкой. Слышишь, я подожду тебя.

Сережка сказал все это, захлебываясь, и дергал, дергал дверь, торопливо ковырялся в замке. Маша открыла ему.

– Гриня, догоняй! – уже за дверями крикнул он.

Я слышал, как зазвякали по ступеням подковки сапог. Я оправдывался, одеваясь и не глядя на женщин.

– Вот чудило! Извините, диковатый он. Но я сейчас догоню его. Я поговорю с ним. А может, и верно, за водкой. Сейчас я.

Женщины стояли в узком коридорчике, сцепив пальцы перед грудью, и лица их, казалось, окаменели в суровости. В молчании они защелкнули за мной дверь. Прыжком одолевая пролет, я оказался на улице – там Сережка ждал меня, прижавшись к стене. Мы сорвались с места и понеслись по середке улицы, и опять Сережка впереди, только полы шинели хлопают. За углом отпыхтелись и просморкались. Сережка никак не попадал взглядом в мое лицо, то в землю, то в крышу упирались его диковатые глаза.

– Вот трус, – деланно заворчал я. – С тобой только и ходить в увольнительную. Чего человеку не сиделось. Тепло, уютно, запахи хорошие, – говорил я так, чтобы казаться, что мне все нипочем.

– Улыбнулся, наверно, парень-то на фото. Сказал, молодцы, ребята! – пробурчал Сережка пристывшими губами.

– Улыбнулся! – чтобы не молчать, возражал я. – А им до улыбки теперь! Что они сейчас говорят про нас. «Скатертью дорога, зелень, непорченные. Куда нам их, зря только проволынили и