Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Ладно. Пошагали. У нас еще половина времени, – оправдывался Сережка.

Я подтолкнул его вперед, вялого и обмякшего.

– Эх ты, во-ло-гоч-кой! – ворчал я, хотя и сам не вовсе еще одолел волнение. Мне хотелось разобраться, что случилось с нами, что нас прогнало от женщин. Бедность стола ихнего? Так мы бы и кусочка не тронули, даром что голодные. Посидели, поговорили бы и ушли. На каком фронте этот парень на фото? Наверное, вспоминалась ему Надя-то, хорошо вспоминалась, потому что все хорошо обошлось. Что смутило нас? Тайный умысел солдаток. Умысел? Был ли он? Может, тоска одна, может, мужей своих они вспомнили в этот час. Да и знали они – не ночевщики мы, на короткие часы выпущенные из ограды.

– Слушай, – обратился я к Сережке. – Не вернуться нам? Не купить ли в самом деле водки? Прийти и сказать: «Вот она, милая, едва нашли».

– Я не пойду, – сказал Сережка.

– А мне шибко надо? А все-таки неудобно. Чего тебя от них шарахнуло?

– А я-то знаю чего! – огрызнулся Сережка. – Оно вроде шли на свадьбу, а попали на похороны. И руки и шея у этой. Ей завтра опять глотать газ, а мы кусок последний сожрем.

– Нам сейчас коня подавай. Это да, – согласился я.

Мы шли с Сережкой по темнеющей улице, в ногу шли, куда шли? – просто, чтобы не стоять на месте и доживать наши вольные часы. То ли еда увиденная виновата, воздух ли свежий, волнение ли, пробежка ли наша в два добрых квартала – привычно поголаживало в желудке. Мы увидели вывеску городского рынка.

– Не зайдем? – спросил я.

Сережка кивнул и сделал четверть оборота.

На рынке было тихо и вечерне. Над замкнутыми дверями и над крылечками тоскливо посверкивали огни. Длинные сараи с прилавками наполнились мраком, и не верилось, что кто-то есть тут и торгует хотя бы кислыми огурцами. В дальнем углу ворохнулась черная тень, и мы услышали простуженный старухин голос.

– Вам кого, солдатушки? Пожевать, поди? Вот жмыху не надо? Конопляненький. Маленько осталось. Берите.

На прилавке лежали две темные лепехи вроде тех, которые роняют коровы. Старуха тряслась от стужи, хлопала рукавичками и испорченно дребезжала:

– А вы попробуйте, не стесняйтесь, новогоднего пряничка нонешнего. Горлышко попродерете. Оно и вспомянуть потом будет чего. Жмышок коровы вон как едят.

Сережка сунулся за деньгами, кучку рублевок выдрал из-за пазухи.

– Нам половинку.

– Нашто вам всю? Смочить бы вам. Чайком горячим протолкнуть. Осподи!

Черную полковрижку Сережка разломил об угол, и мы потащились с рынка друг за другом. Рядом идти – одолевало бы сказать: «Зачем уж так унижаться, не вовсе голодны, чтобы скотинью пищу жрать». Першит в горле немного, но это ничего. Это пока сухо, колюче и тошно; когда провалится в желудок, вот и работа для него, вот и забавится он и не будет нудить. Мы обхлопали полы и грудь от крошек и огляделись: идем по глухой окраинной улице. Вдали виднелись огни. Их много, это станция. У калитки маленького домишка паренек рвал гармонь, парни вокруг порывались сплясать, и что-то все не получалось. Я подтолкнул Сережку в плечо: давай, мол, пойдем, но он прибавил шагу. Скрипучая непраздничная музыка вылетает из-под наших ног. Кто нас ждет у тех огней, что нам надо там? Ведь мы оба ни на минуту не забываем, что нашей воли остался час. Зачем-то пробираемся на перрон, прошли его из конца в конец и задергали вокзальную дверь. Дверь не поддавалась, и нам пуще захотелось быть там. Обежали кругом, и вот мы в сером облупленном первом классе. «Ресторан», – прочитали мы, должно быть, в один миг с Сережкой, потому что тут же привычно повернулись наши каблуки. Ни о чем мы не договаривались – сами ноги понесли нас. Столы пустовали, лишь за одним, что стоял в дальнем углу, гремел чашкой железнодорожник. Кисло пахло едой и дразнило желудки. Наши постные лица заметила полногрудая девушка и, опершись на угол буфета, спросила:

– Пожрать бы чего, дорогуша, – сказал я.

– А ничего нет.

– Там что-то разливают, – кивнул Сережка в глубь кухни.

– Это для паровозных бригад.

– А! А так, общего, ничего нет? – уныло спросил Сережка.

– Ну, там пару каш, дорогуша. Для Нового года, а? – клянчил я и нелепо подмигивал.

– Каши нет, разве щей… – Девушка оглянулась на повариху и шепнула нам: – Платите.

Алюминиевые чашки, литровые посудины, поболе наших армейских, – полны щей. Щами они назывались утром или в обед. В чашках плавали редкие исполосканные капустинки, источался едва уловимый кисленький запах. Двумя добрыми свойствами обладало хлебово: оно было горячо и без скупости посолено.

– В пору такая штука, – сказал Сережка.

– В пору, ага, – согласился я.

В пору нам было потому, что в горле все еще першило и покалывало, а в желудках сгущалась какая-то черствость.

– Хорошо! – похваливал Сережка и метал внутрь ложку за ложкой.

Я знал, что сейчас мы думаем об одном: батарея наша пошла ужинать, по команде «огонь» ребята расхватывают со стола пайки хлеба, а лишние, наши, ровно поделят меж собой. И пару картофелин наших тоже поделят, а селедкины звенышки приберет Усольцев, так наказали ему. Съедят это все ребята за наши увольнительные – никому же их не дали, нам только с Сережкой. Нас так и называли: счастливчики. Наворожили нам по доброму стакану водки и по курносой девчонке, и, когда спросили, надо ли оставлять ужин, мы отмахнулись – ешьте. Как кстати были бы прибранные Усольцевым звенышки. Вернемся, он скажет: «Я селедку-то вам оставил. Надо?» Мы должны сказать: «Ну тебя с этой селедкой» и погладим животы, икнем от сытости. Усольцев, конечно, тотчас проглотит кусочки, но мы и не поглядим в его сторону и перемигнемся с Сережкой: знай, мол, наших и помалкивай, где были и что делали – это наш секрет.

– Как, Сережка, отмякло? – спросил я, когда чашки были пусты.

– Вроде рассосалось, – ответил он и поглядел на кухню.

– Еще по одной попросим? Поди, такого добра не жалко? – намекнул я.

– Подаваться надо.

– Так уж нам тютелька в тютельку?

– И опаздывать нет причины.

Мы верны воинской дисциплине. Вот Усольцев, тот без увольнительной волен. В туалете, который примыкает к ограде, он доску приловчился отодвигать. После отбоя поднимется, вроде живот заболел. Утром из того же туалета вылезет и штаны для отвода глаз застегивает. Ловок и опытен Усольцев.

– Как, подкрепились маленько? – спрашивает девушка.

– Спасибо, Маня, – на ура называю я ее. – Набросались малость.

До рук ее дотянулись и потряхиваем их благодарно. Затем несемся, захлебываясь морозом, по темной улице, молча пробегаем Дунькину рощу. Вдали уже видна проходная.

– Хорошая девушка, –