Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Тут бы не только щи, – дыша мне в затылок, говорит Сережка. – Тут котлет и подливов разных – всего бы позаглаза.

– Чего же ты не подмигнул? – спросил я,

– Подмигнуто уже.

– Все-таки?

– А ты что моргал? Старше, ловчее!

Мы остановились: неохота было идти дальше.

– Ух и увольнительная! – сказал я и захохотал, и Сережка не удержался от хохота. Все-таки нам было весело, черт побери. Оттого, наверное, что брюхи наши были все еще теплые, что что-то вольное, неказарменное вошло в нас, и всему этому суждено быть увеличенному и развитому нашим воображением. Мы не раз, уединившись, посмеемся над нашим гостеванием, над вредным жмыхом и жидкими щами, вспомним звезды и тишину предновогоднюю – и грустное и обыденное заживет в нас памятным и задушевным.

Отвязали от ноги моей гирю. Неделю я пробовал подняться на костылях, пробовал коснуться пола носком ноги – она наливалась и свинцевела. Я знал: от частых тренировок умерится боль и я смогу выйти в сад или на крыльцо. Меня тянуло в общую палату к товарищам. Раз я услышал шлепанье Умраяновых тапочек и окликнул его.

– Как? Тихо в коридоре? – спросил я.

– Сегодня же воскресенье, – ответил Умраян.

– Забирай мои вещи.

Я побросал в гимнастерку, как в мешок, полевую сумку, зубную щетку и порошок. Умраян свернул все в комок и сунул под мышку.

– Фиксируй меня сзади, – сказал я и упористее подхватил костыли. После десятка шагов затряслась здоровая нога, на лбу выступил пот, но это были первые шаги за все время болезни. Меня охватила радость, я чувствовал себя расшалившимся школьником. Мне хотелось вприскочку пробежать по лестнице. Я, как девчонку, обнял Умраяна, и мы, пыхтя и цепляясь за перила, едва одолели пролет.

Дружок мой чуть слышно подвывал и цокал, изловчался всяко, чтобы и руку свою сберечь, и мне помочь, и, кажется, больше меня измучился. На площадке мы сели на передых, и я стал соображать, как без помощи одолеть другой пролет. На ягодицах я сполз вниз, и открылись передо мной двери старой палаты.

– Доброе утро, ребята! – крикнул я, привалясь к притолоке.

Под команду Аникина ребята крикнули трижды «ура»,

– Вилков! Не помешает тебе отрицательный персонаж? – крикнул я.

Как присосался Вилков, едва оторвался от книги. Разнеженное малоглазое лицо утер белой изленившейся рукой и зарадовался, вспархивая бровями:

– Григорий?

– Капитан Дахов! – засмеялся я.

– Ты опять рядом со мной! Вот связала меня судьба с личностью.

– Исторической. Ведь войны, говорят, бывают через двадцать пять лет.

– Тебе позволили ходить?

– Бегать!

Я, потный и обессиленный, блаженно растянулся на Умраяновой кровати.

Какой уж раз за утро Умраян подсаживался ко мне. Я забыл, что вместо гипса на его руке легкий лонгет. На шутки мои отвечает безрадостным коротким оскалом – знаком вежливости. Потом опять молча выбирает из марлевой повязки невидимые соринки. Цвет лица его пепельно-серый, глаза – с глазами такими можно жить и без языка. Даже чернота зрачков как-то размылась, а ромашковая белизна белков перевита красными прожилками. Глаза медленны, сонны, хоть и ширит их парень, стараясь казаться спокойным.

– Что с тобой, Умраянчик? Ты болен? – спросил я его.

– Мы все больны, – ответил он вяло.

– Может, письмо получил нехорошее?

– Да нэээт, – тянул он.

– С Лелей не так что-нибудь?

– Тце! – вскочил он с кровати, я его едва удержал.

Вилков отложил книгу и сказал:

– Мы, Григорий, все немного посмурнели. Завтра у него операция.

Умраян передернулся и раздраженно глянул на Вилкова.

– Ложный! Может, никакого ложного и нет, – пробурчал он.

– А! Ложный-то твой, – как о чем-то пустячном сказал я.

С ложным суставом шутка неприятная. Я не мог глядеть на отупевшее от ожиданий лицо парня, хотелось увести его от них, но как?

– Что ты уж так расквасился, Умраянчик? – сказал я, глядя в окошко. – Ну, операция – так операция, хрен с ней. Не тебе первому, не тебе последнему.

– Кавказ мой «отставить»! Таэк? – по-мальчишески вякнул Умраян.

– А! Кавказ или фронт – кто знает. Уж лучше вылечиться основательней. Как ты проживешь с этим ложным суставом? Ни мешок поднять, ни девку обнять.

Губы Умраяна шевельнулись в летучей улыбке.

– В понедельник, значит, будет. Да. Сутки ждать, не маленько. Да, – размышлял я. – Как бы эти сутки скоротать тебе? Чего бы такое придумать?

– Ему-то и коротать! Такая девка рядом! – сказал Аникин.

– Она не дежурит сегодня, – чуть оживился Умраян.

– Так в гости! – вскрикнул я, и подо мной закачалась сетка кровати. – К Лелечке в гости! Это же открытие, братцы-славяне! Сегодня же, сейчас же!

– К Лолэ? – покачал головой Умраян.

– Отчего же нет? – загорался я. – Даже здорово бы. Пришел и весело так: «Здравствуйте, мамаша, я к Леле. Где она?». – «Да вон она дрыхнет». Ты на коечку к ней подсел и за плечико: «Лелечка! Извини, милая, я мимоходом».

– Не так, – перебивает Аникин. – «Мамочка! Лелечка! Я с ума схожу от счастья!».

Секунду светлый огонек попорхал в глазах Умраяна.

– Ннэт! Стыд надо терать, – потряс головой он.

– Если один боишься, а мы на что? – сказал я, и в голову мою хлестнула идея, от которой поднялся я с кровати и опустил свой гипс на пол.

– Братцы! Что мы ломаем голову! Да ведь это ж так просто. Ведь это ж давно созрело и подготовилось. Не так. Не мимоходом. Мы нарочно и с серьезным делом. Мы сватать пойдем Лелю. За тебя, Умраянчик!

Умраян вскочил с койки, сердито махнул на меня рукой и метнулся к дверям, но там уже стоял Аникин.

– Дэхэв! Твой плохой затея! Насмешка! Да! – грозил пальцем Умраян.

– Какая насмешка, Умраянчик? Самым серьезным образом. Хошь, я сватом буду? И дружку найдем. Аникин! Будешь дружкой?

– За милую душу! – не мешкая отозвался тот.

– Вот и пошло дело. Еще бы в помощники мне кого. Так сказать, помсвата, образованного бы человека!

Я уставился на Вилкова, так как заметил: он книгу свою положил на тумбочку и прислушивался к нашему разговору, закинув руки под голову и глядя в потолок.

– «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой», – продекламировал он, для меня, видно.

– Какая буря, Вилков? Ты опять своими стихами мраку нагонишь. А как бы здорово-то было! За столом сидит товарищ Вилков и этак важно и складно говорит: «Мамаша! Мы к вам пришли с серьезным делом».

– Ваш товар, наш купец! – кричит от дверей Аникин.

Я отмахиваюсь от него.

– Как бы эти слова шли тебе, товарищ Вилков. Воображаю, мать бы слов не нашла, как ответить, а вы бы такое еще: «За судьбой дочки вашей пришли». Умраян! Проси его, проси товарища Вилкова.