Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Я ведь за год до войны был взят на переподготовку и так до сего дня, – говорит он, завороженно оглядывая стены, чистые голубенькие занавески на окнах и дверях, неплотный, шаткий пол, сколько уж лет не крашенный.

– Не из учителей ли вы? – спрашивает застенчиво хозяйка.

Вилков развел руками:

– Видать, никакая война не истребит во мне мирной жизни.

– Ну ее, лихоманку, – обеими руками отмахнулась Настасья Ивановна. – А я чую, ребяты, будто и конец ей приходит. Вот так вот гремит, гремит она, а будто последними громами исходит.

Я чуть не подскочил на месте: ведь как раз я об этом думал, когда оглядывал малые огородики, копешку ту и козенку.

– Браво, Настасья Ивановна! – крикнул я невоздержанно.

– Вэрно! – коротко сказал Умраян.

Догадливый Аникин обтер четверть халатом и водрузил ее на середину стола: вот, мол, главное есть, твоя забота, хозяйка, закусочки подкинуть. Хозяйка малосольных огурцов чашку муравленую вынесла, такие зеленые огурцы, будто только из огорода. В другую чашку картошку дымящуюся вывалила, молодую и белесую, такую мелконькую, что всем стало жаль ее.

– Зачем же вы, Настасья Ивановна, загубили? – сокрушался Вилков. – Из чашки бы этой по осени два ведра накопали.

– Ладно, ребяты. Гости вы ненадоедные, – махнула она рукой.

– А как прикормите? – подмигнул Аникин.

– Не всех, одного кого-нибудь, – засмеялась она, показывая ровные крепкие зубы, и оглядела нас по очереди. Мы сразу поглядели на Лелю и Умраяна и зашумели, засмеялись. Аникин зелье разливает, стакан самый полный хозяйке поближе подвинул, а та оглядела себя и хлопнула руками,

– Ох, чего же я такая-то! Лелька! – кричит уж из спаленки. – Где духи, где помада?

Леля улыбается и не отвечает, знает, что мать шалит, и мы улыбаемся и ставим стаканы на стол. Один Умраян задержал в руке ширококромую рюмку. Я вспомнил, как он упрашивал меня вина ему не давать; не принято у них пить вино в минуту сватовства. Да у нас-то все по-другому. В руке парня рюмка ходуном ходит, и не знает он, не догадается, ставить ли ее на стол, держать ли в руке. В это время хозяйка и вышла из спаленки, все заметили, что стала она выше, и отчего выше, каблуки подсказали. Розовая кофта ладно облегла сильные плечи и грудь. На темной загорелой шее струились бусы. Крепкопалые руки она уперла в бедра и притопнула ногой.

– Мама! – осуждающе крикнула дочь.

– За три годика раз-то, дочка. Разик-то хоть при мужчинах покрасоваться, – сказала она, волнуясь, и с напускной лихостью махнула рукой. Большие голубые глаза ее заискрились, глянули сверху вниз – так глянули, что все мы, гремя костылями, поднялись и потянулись за стаканами.

– Настасья Ивановна! – уставился на хозяйку Аникин, стакан ей вставил в руку темную и попридержал ее в теплоте больших белых от неги госпитальской руках своих.

– Настасья Ивановна! – почти от потолка послышался мягкий баритон Вилкова, и все смолкли; как много обещал этот густой, добрый, глубокий голос. В руке Умраяна заплескалась рюмка, побежала на стол тонкая струйка вина. Он глянул пристыженпно в ласковые глаза хозяйки.

– Не беда! Где пьют, там и льют, – подбодрила она.

– Настасья Ивановна, – повторил Вилков, – давайте выпьем за вас, за женщину, за то, что вы были тут такими… ну…

Я знал, какое слово подыскивает Вилков, и продолжил:

– Молодцами!

– Да! Да! Именно! Выпьем!

Мы неторопливо опорожнили стаканы.

Выпил и Умраян и вытер платком руки.

– Тебя как звать-то? – обратилась к нему Настасья Ивановна, и нервная вежливая улыбка просияла на лице его, забагрянились щеки.

– Это наш Умраянчик, – сказал Аникин.

– Это лейтенант Умраян Грант, – сказал важно Вилков и зашевелился на стуле, откашлялся в кулак, обеими руками пригладил редковолосую голову, заострил взгляд на чашке о огурцами и пожевал губами – все затем, чтобы не совлечься на ненужную ухмылку.

– А давайте-ка нальем по другой, – сказал он наконец. – Ведь у нас вопрос один есть, сурьезный вопрос.

Вилков все глядел в чашку с огурцами, не срывая взгляда на другое, оторви он взгляд от чашки и глянь на меня, и оголился бы шуткой весь «сурьез». За столом наступила тишина, Вилков покашлял еще и открыл было рот, но щелкнула калитка, на крыльце заскрипели доски под тяжестью человека. Я облегченно вздохнул.

– Леня явился! – обратилась к вошедшему Настасья Ивановна. – Эко нюх-то у те вострый. Проходи, снимай фуражку. Куда же тебя пристроить?

Мы узнали старшинку, что на базаре видели. Давай мы сдвигаться и греметь скамьями и табуретками. Между мной и Умраяном распористым клином вошел старшина и пообмялся, осаживаясь. Ему тотчас Аникин стакан штрафной подтолкнул, и он закачал головой.

– Да сними ты ее, не стыдись, – сказала Настасья Ивановна и стащила с него фуражку.

На лбу задышал клапаном розовый, похожий на подсохшую рану рубец.

– Эко крепко тебя стебануло, – сказал я, на что старшина только отмахнулся, оглядывая свой стакан.

– Не много? – подмигнул он и открыл два ряда плотно сколоченных зубов.

– Старшинская порция, – засмеялся Аникин.

– Это когда же старшине было много? – сказал я.

Как пьют воду в страдную пору, смакуя каждый глоток, старшина медленно пил, запрокидывая голову и показывая мощную, чисто выбритую шею.

– Молодец! – сказал я, относя это слово ко всей цепкости и крепости жизни, которая возвращалась к людям.

– Ее, холеру, там я перепил столько – дай бог каждому, – похвастался старшина, вкусно хрустя огурцом.

– Молодец! – повторил я уже затем, верно, чтобы уйти от фронтовых разговоров. Во мне жили надежда и гордость, рожденные увиденным в поле и огородах, найденные во взглядах людей, в растущем счастье выздоровления. Я умилялся, глядя на бездумно-опьяненное лицо Аникина, в смущенно-ожидающие глаза Умраяна, на вспотевшие шею и лоб Вилкова, на его растягивающиеся и сжимающиеся, словно дышащие, губы. С высоты своего роста, как на ребенка, глядел он на Лелю, и казалось, она перед ним вовсе девочка и смотрит на него с робостью, а он-то дорвался до своего учительства. Цапая себя за шею, будто галстук поправить хочет, важно поводя глазами, говорит и говорит и уж не в классе ли он, не рисует ли, что не Леля одна – десятки мальчишек и девчонок слушают его сейчас.

– Нет, Лелечка, – говорит он снисходительно и важно, – Лермонтов – гордая личность. Очень гордая, чтобы преклоняться перед сильными. Он выше царей, он сам царь!

– Послушайте! – кричал старшина. – Я ее, холеру…

Его не слушали, и тогда он обращался к одному Умраяну.

– Я там сразу смекнул и приловчился. Палец вот этот мне помог, – крутил