Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Батарея моя действовала то в составе полка, то отдельно, то рассыпалась на взводы, в таком случае их придавали к какой-нибудь части, и я не видел людей по неделе. Потом всегда кого-нибудь недосчитывались.

Так однажды не вернулся Сережка: его снесло волной с подножки машины и изувечило ногу. Мне подали от него записку: «Гриня! Всех пулями, осколками ранит, а меня травмировало, как в гражданке. Ты меня жди, все равно в свой полк вернусь, вот увидишь. Передай привет Тосе, и пусть ждет меня».

Есть на кромке Брянских лесов городок К. Недалеко от него в лесу мы и остановились на формировку. Землянок понаделали в соснячке на уклончике. Так уютно зажили. Пообросли складами, столовыми, клубом, провели полковую самодеятельность. Тося декламировала «Ответ» на стихи «Жди меня», и мы все поняли, для кого она их рассказывала. Но скоро у Тосиной землянки снова закружились ребята. Опять дежурному по полку и мне печаль: каждый день отчитываться перед Яшаниным по вопросу о Тосе. Такой вертеп, такое кружение, такую ярмарку устраивали ребята, что хоть завязывай глаза и беги в другую часть. Окошко моей землянки выходило на Тосину, так до чего доходило – начхим, начпрод так и лезут в землянку. Начальство. Как им скажешь: нельзя. Как-то вижу, у начхима нос покорябан, начпрод щеку пластырем заклеил, аккуратно так, вроде бы чирей сел. Еще два-три ухажера с поцарапанными рожами ходят. Ха-ха! Хо-хо! – кругом. А тут опять меня к командиру потребовали.

– Что ты за хозяин подразделения, если с бабой справиться не можешь? – блестит он бельмами на меня.

– На небо спрятать ее не могу.

– Не разговаривать!

Я замолчал. Есть у меня такая удача: обидит кто постарше – молчок. Сверлю начальство взглядом, на миг глаза не отведу, а молчу, и баста, и тем до бешенства доводил его.

– Опять в молчанку заиграл! Характерец! Ладно. Говори, что делать будем.

Тут и я смягчился и выпалил:

– Уберите от меня ее, а то без беды не обойдется. Берите к себе во взвод управления полка.

– К себе! Ха-ха-ха! Еще что-нибудь придумаешь. Ладно, сам решать буду, а хаос ликвидирую.

Раз Тося пришла ко мне с вещмешком за спиной. И глаза на мокром месте.

– До свиданья, товарищ капитан, – говорит. – Вот как плохо бабе быть на фронте. Переводят, куда и сама не знаю.

После спрашивал Яшанина, в какую часть отправили Тосю, Макушин-де запрашивает.

– Взяли, и все, мне о том не докладывают, – отвечает он.

Только сошли царапины у пострадавших, как, словно с неба упал, явился в полк Сережка. Приехал радостный и всех, кто был в моей землянке, перецеловал.

И задерживали, и грозились, и назад отправляли – все обошел – и вот!

– Счастливчик! – говорили ему ребята. – Вон сколько было раненых, и майоры, и капитаны, и не вернулись! Что тебя манило? Полк, что ли, шибко хорош?

– А разве плохой полк? – подмигивал Сережка, а самому так и не терпится спросить.

– Тоська тебя манила. Это тоже – да, – сказал кто-то.

Сережка, было, захохотал, но я сказал, чтобы не тянуть долго:

– Тося, брат, выбыла.

– Это как так «выбыла»! – заморгал часто Сережка и побледнел.

– Да так вот.

– Григорий! Как ты мог допустить такое! Ты друг мне или не друг? Я же писал тебе, что вернусь.

Сережка по-тяжелому заокал. С ним всегда было: как в большое волнение войдет, так кругло заокает, затянет свои длинные «о».

– Говори, куда ее турнули. Хоть письма-то писала? Не может она молчать. Не может не отозваться.

Я молчал и пожимал плечами. Я мог шумнуть на Сережку. Я был его командир и капитан по званию. Сережка не рос в чинах и все оставался взводным. Но я не мог шуметь на Сережку. Я смутился даже, глядя в глаза его выпученные, на искаженное лицо, слыша его хриплый, придушенный голос.

– Ты не друг. Ты… – Сережка назвал меня нехорошим словом, но я и тут не рассердился и сказал.

– Ладно. Не горячись. Нужен ты ей – напишет.

– Слушайте, – прервал меня один лейтенант. – Солдат из четвертой батареи ее видел. Э-э, Никифоров или Никаноров.

– Ефрейтор Никандров, может?

– Во-во, точно.

Не умывшись и не поев, Сережка тут же побежал разыскивать Никандрова.

Тут и Умраян вскочил с постели, будто с Сережкой вместе ему бежать и разыскивать Тосю.

– Нашел? – спросил он меня сурово, словно во всем случившемся виноват один я.

– Нашел-то нашел, – сказал я и хотел уж досказывать, но в дверях показалась новая сестра и весело объявила: разносят обед. Палата ожила, ходячие окружили стол, позванивая разнофасонными ложками и готовясь «порезвиться». Разливая суп, сестра оглядывала застолье, нашла Умраяна и, когда все углубились в еду, стала разглядывать его, не скрывая любопытства.

– Вы влюбились в меня? – раздраженно спросил Умраян и отложил ложку.

Сестра покраснела. Один раненый сказал:

– Сам-то сохнешь. Где Леля? Неделю нет.

– Она… – начала было сестра, но покраснела еще больше, а выходя из палаты, махнула рукой и добавила: – Узнаете!

Умраян отодвинул от себя недоеденный суп, я строго покосился на него и потребовал!

– Ешь!

– Нэ могу! – глухо ответил он и тонкой, изболевшей рукой коснулся моей руки. – Дэхэв, ты друг, ты все знаешь, скажи.

– Я тебе скажу, скажу, – резко заговорил я. – Только ты ешь, Все съешь. Нам всем жрать надо, чтобы окрепли кости скорей. Не год же валяться тут. Ешь и полетим дальше. Там иная жизнь, иные люди.

– Тце! Я съем, Дэхэв, все. В горло толкать буду. Уф, какой скверный городишко. Как все гадко тут, надо бежать. Надо есть. Верно!

Не жуя, Умраян сбросал в себя первое и второе блюда, опрокинул стакан компота и буркнул:

– Пошли.

В последние дни нам полюбилось с ним уединяться в физкабинете, всегда открытом и пустом. Сестра лечебной физкультуры за неимением работы разговаривала с раненым. Мы уселись в другом углу, и Умраян впился в меня тревожными глазами.

– Ну!

– Ты сам уже догадываешься, Умраянчик, – заговорил я мягко, похлопав его по спине.

– Замуж!

– Ну вот, ну вот! Не будем об этом. Давай лучше доскажу.

– К черту! Скажи, кто ее муж? Танкист?

– Какой танкист. Я придумал его тогда. Тот, старшина-то.

– Где глаза?! – сдавленным голосом проговорил Умраян и пальцы обеих рук всадил в волосы. – Лолэ! Лолэ! Такая девушка! Цветок! Тце! Пропала! Где глаза!

Он поднял голову и, качая ею, неожиданно стал всматриваться в меня, губы его шевелились, словно он хотел что-то сказать и откладывал.

– Шутка! Так, Дэхэв? Вы плохо знали меня.