Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Движения старшины были медленны, рука ухватисто жестикулировала, клонила тело на свою сторону, словно в ней был тяжелый лом.

– Плотником был до войны? – спросил я.

– Почти что, – расплылся в улыбке старшина, светлые глаза заблестели, и задышал на лбу алый рубец, – Бондарничал.

– И сейчас бондарничаешь?

– Нет. Сейчас по базарам больше. Шалопайство какое-то заело. Попривык к базарному делу и пока оторваться не могу.

– Пить тебе нельзя, – сказал я.

– Нельзя – это точно.

Разлив из графина самогонку, стакан подтолкнул мне тылом руки.

– Нельзя – это верно. Но я же знаю, что не сегодня умру.

Я выпивать не стал и отказался от ужина, сославшись, что только поел.

– Ну, хоть стакан чаю, – настаивала Настасья Ивановна.

Я пил чай, сидя против Лели, и рассказывал всякий вздор о госпитале затем, видно, чтобы объяснить свой пристальный взгляд на Лелю. Как она выросла, почти сравнялась со мной, думал я, и все как-то подобралось в ней. Пышные волосы, за которыми она любила ухаживать, сникли и спрятались за уши, прилегли к шее. Глаза наполнились ожиданием и видели что-то сокровенное, спрятанное, свое. Мне хотелось взять ее руку и держать в своих руках, как ласточку. Желалось думать, что все перемены к Леле пришли не от старшины – от меня все это пришло к ней, что все так же было бы, если бы это был я.

– Я, кажется, заболтался, – сказал я, поднимаясь.

– Ты сегодня необычно разговорчив, – сказала Леля.

– Вон ведь вы какой веселый человек, – сказала Настасья Ивановна.

– Выздоровел! – заключил старшина. Я пожал всем руки, откозырял и вышел.

Наполненность и тугую здоровость чувствовал я во всем теле, шагая по темным улицам городка. Легкий морозец пощипывал уши, песенным ритмом вылетали из-под меня неровные шаги. Они пели о Леле, о том, что я узнал в этом маленьком городке, и опять о Леле. С горки я увидел госпиталь – единственное трехэтажное здание, как корабль, плывшее в ночи, среди прижатых к земле домишек. Многие окна его были без света, оттого особо ярко горели огни физкабинета. Почему в нем свет? Какие же могут быть лечебные тренировки ночью? Разве забыла погасить сестра? Спрашивал я себя потому, что отгонял навязчивое опасение – не Умраян ли там, не вздумал ли в самом деле проверить на шведской стенке руку свою? С него все станется, а рука-то слабая, рука-то едва склеена. Такое в голову мою засело, что Умраян опять калекой станет. Я прибавлял и прибавлял шаг, посошком помогая. Скоро и побежал, тяжко припадая на ногу, а перед глазами росла картина и заслоняла огни госпиталя. Я видел глаза Умраяна, наполненные ужасом и болью. Я даже стон его услышал и тут же понял: стонал-то я сам. Гнетущее предчувствие беды давило мне грудь: я вот уже в зале, я вижу бледного Умраяна, и слабая рука его, как плеть, разметалась по полу. Я закрыл глаза, запнулся и запрыгал на здоровой ноге. Меня пронзила боль от пятки до мозгов, и я громко и длинно выругался.

Я едва дотащился до госпиталя и, распахнув двери палаты, отыскал взглядом койку Умраяна – он спал. Рука больная лежала поверх одеяла, и я осторожно погладил ее. Ночью мне долго не спалось. Я перебрался на койку Умраяна, обнял его поджарое тело и прижался к спине.

Я долго думал о невозможном: как одолеть многие препятствия и вернуться в свой полк. Не одному вернуться – с Умраяном. Явиться к Яшанину и доложить:

– Товарищ полковник! Прибыл из госпиталя. С товарищем.

Передышка

Повесть

1

Полк остановился в Брянском лесу. Землянки, как птичьи гнезда, понатыкались к склону обширной релки, обхватили ее подковой, и на одном конце ее первый дивизион, на другом – второй. Посередине релки – склады, дивизионные штабы, приманчивые каптерки дивизионных старшин, минометный парк. Разместились надежно и прочно, может, на месяц, может, на три, потому что на дворе октябрь, надо пополняться и набирать силы.

Солдатские землянки были широкие и длинные, на взвод, с большими окнами, с двумя железными трубами. Они соединялись желтыми песочными линейками, на плоских крышах виднелись портреты и лозунги, мастерски выложенные из еловых шишек. Соснячок прятал вороха хвороста, клетки дров, стежки, которые бежали к заветному солдатскому сооружению – столовке.

Только что кончилась строительная лихорадка, когда валился лес, звенели топоры и пилы и вокруг лежали бревна, плахи, сучья, когда темные спины солдат становились еще темнее. Наконец постройки как бы погрузились в землю, в глину, и наступил отдых: пошагали в разные концы взводы и батареи. В осеннем воздухе поверх сосен и берез понеслись то крепнущие, то слабеющие песни, раскатывался гулко-радостный смех, засверкали успокоенно-довольные лица солдат.

Снизошла к людям благодать после знойного лета, после маршей, бесконечного рытья огневых, расставаний и утрат, после гула артподготовок. Казалось, что время остановилось или поплыло медленнее. Что дальше будет, неизвестно, а сейчас передых, сейчас покой, можно расслабиться, опустить ремень дырки на две, упасть на нары и «порезвиться минут шестьсот», сыграть в карты, постучать в домино или украдкой сбегать в хозяйственный батальон к солдатам-прачкам, их там целая сотня.

Землянки командиров были маленькие, сколоченные кое-как, с одинокими узкими трубами и подслеповатыми оконцами, забранными стекольным ломом или обтянутыми промасленной бумагой. Внутри деревянные топчаны, крепко приколоченные к стене и покрытые плащ-палатками, такие же крепкие стол и скамья. Это жилье взводных. Землянки старших командиров мало чем отличались, разве меньшим числом топчанов, фотографией на столе, осколком зеркала, чистым полотенцем, кителем, просторно распяленным на выстроганной палочке. Командир батареи Кубиков, например, жил вместе с другим комбатом – Митрохиным. Они друзья. Батареи их, на марше ли, в бою ли, всегда рядом. Оттого и жилье они избрали общее.

Землянка взводных четвертой батареи доделывалась самими хозяевами. Когда влезли в нее, соорудили прежде всего три топчана, и так как Лукахин был моложе и неопытнее, топчан ему достался у холодной, мало засыпанной стенки, ногами к двери. Катков устроился поудобнее: изголовье его приходилось к глухой стене, высоко заваленной снаружи, а ноги к двери, но от холода отгораживала печка. Третий топчан стоял голый, лишь сумка полевая висела на стене и напоминала о хозяине. Сам же он, Паша Лямин, похоронен в мокрой неглубокой могиле, отсюда километров сто, не более. Лукахин потом уж, когда мерзнуть стал, догадался о хитрости и смекалке товарища, молчаливо и поспешно определившего себе место в землянке. Перед окном взводные водрузили дюжий нешатучий стол, а за стулья пошли сосновые