Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Ни слова не сказала Трилистикова, оторвалась и побежала укладывать свое отделение на покой, и я выбежал из сеней, будто вдосталь напился, шел по стылым иневелым кочкам и улыбался, унимал улыбку, забывался и заставал себя улыбавшимся. Я шел медленно и, придя, не зашел в свою землянку (что бы я один там делал!), заглянул ко взводным и застал всех офицеров дивизиона.

– Что будем делать, капитан? – спросил дежурный по части.

– Что такое? – спросил я.

– Макушин привел Тосю, закрылся с ней в землянке и никого не пускает. Я обязан доложить о присутствии в части постороннего человека.

– Надо что-то придумать, – сказал я не сразу.

Я понимал, что, если не решить сейчас, будет очередное полковое ЧП. Они мне надоели. Другой ворвался бы в землянку, вытолкал бы обоих, вывел бы из расположения полка и – валяйте, откуда пришли… Но я понимал, что сделать так не смогу: о какой-то вине и соучастии напоминали мои исцелованные и пока не остывшие губы. Мне хотелось сделать все тише и мягче. Кто-то из ребят сказал:

– Вам надо поговорить с ним.

– Добро, – сказал я и вышел из землянки.

Была тихая, теплая ноябрьская ночь, и пробрызгивал снежок. Я несколько раз прошел мимо землянки, из окна которой пробивался слабый свет коптилки, наконец постучался в дверь.

– Сергей!

Я услышал слабый шепот.

– Кончайте с этим, – обратился я к обоим. – Хотите быть вместе, не с этого надо начинать. А пока ночь и не хватились, отведи Тосю в ее часть.

– Я жену привел домой, а не дрянь какую, – послышалось из-за двери.

– Жена или не жена – она солдат. Ей надо быть на месте.

– Ты трус, Гришка! – раздраженно крикнул Сережка.

– Согласен, но ты сейчас же уведи Тосю. Ты подводишь не одного меня, а всех товарищей.

– Для меня все решено! – крикнул он.

– Тогда я велю сломать дверь и взять тебя под арест.

– Попробуй-ка! Попробуй!

Сережка нарочито громко закричал.

– Иди отсюда! Иди! Хоть ночь, да наша… Иди! Ну, чего пристал? Не люди, что ли, мы! Или шибко командир стал! Ну и ломай… твою душу!

Сережка на целую минуту разрядился песней, какой от него я никогда не слышал. Не дослушав, я махнул рукой и вернулся к ребятам.

– Уговорил? – спросили они.

– Уговорил, – покачал я головой и оглядел их. – Так. Не подведете? Никто языка не распустит? Как ты, дежурный?

– Как решил-то? – спросил он.

– Так решил. Пусть до утра. Перед подъемом разбудить. Дьявол с ними.

Ребята покурили, посудачили и разошлись по землянкам.

– А дальше что? – спросил Умраян.

– А дальше сама война сказала последнее слово. Доложили Яшанину. Сережку он посадил под домашний арест. За Тосей пришла Трилистикова и даже не глянула на меня. Она сняла с Тоси ремень, распояхой поставила в середину отделения. Только мы и видели Тосю.

– Поучительная сказочка, – поморщившись, процедил Умраян.

– Быль фронтовая. И верно – поучительная, – сказал я. – Утешься тем, что погорячил кровь. Это наш полустанок.

А там опять фронт, новая рана, новая сестра, и – давай посмеемся! А! Давай посмеемся! Это ведь только в стихах рядом стоят «кровь» и «любовь». В сладкую пору выдумщики так сочиняют,

– Скорей бы уехать, – тоскливо проговорил Умраян.

– Говорят, списки заготовили. Не знаю, есть ли ты в них, – сказал я.

– Какой ловкий! Он есть – я нет! Он уедет – я оставайся. Да?

– Поедем вместе. Рука вот только у тебя не поджила. Больно? – сдавил я ее повыше локтя.

– Больно.

– Вот видишь. Не выпишут.

– Эрунда! Сестра! Пиши мне справку: «Умраян выздоровел, Умраян быка свалит этой рукой».

– Рано тебе со справкой, – ответила из своего угла сестра.

– Мне с другом вместе.

– Не говори вздора, Умраян.

– Вздор! А вот я покажу, какой вздор. – И Умраян метнулся к шведской стенке.

– Не дури! – крикнул я сердито. – Кавказская горячая душа!

Вечером, поужинав, я вышел на крыльцо. Я прощался с маленьким городком, и в мыслях улетая в резерв, на формировку, прислушивался к стуку вагонных колес, которые уносили меня на фронт – меня и Умраяна. Мы шутили с ним, лежа на нарах, вот он сердится, и я успокаиваю его. И от этих раздумий горячая подмывающая струя остро прохватывает меня. И Вилков и Аникин вспоминают, поди, обо мне. Но в голове моей сидит больше Умраян, добрый и наивный мальчишка. Я разжег и погасил в нем ненужную солдату любовь, снял лишнюю заботу, чтобы сон его в окопах был спокойнее, чтобы касалась губ его скоротечная улыбка воспоминания о первой любви, пусть вспомнит, – какая в том беда?

Ко мне подошла палатная няня и сказала:

– Лелечка приехала. Вам и Умраяну поклон просила передать.

– Спасибо, – сказал я и так обрадовался сообщению, что тот же миг вернулся в палату. Зачем мне надо видеть Лелю? Но я стал собираться, охваченный незнакомым мне волнением. Мне казалось, что я меняюсь и расту, и все жилки во мне настраивались, подтягивались, выравнивались. Я хорошел, ясно сознавая, что хорошею. Удивительное состояние совершенства и высоты. Я нашел какой-то предлог отлучиться и оставил Умраяна в палате. Украдкой я вышел по задней двери из госпиталя и пошагал мимо голых садов по примолкнувшей улочке в гору, миновал рынок, не вспомнив о хромоте. Я остановился у знакомого домика и прислушался: из-за двойных рам доносился голос старшины. Я побрякал щеколдой калитки.

– Кто там? – послышался голос Настасьи Ивановны.

– Это я! Не узнаете? – сказал я.

– Голос вроде знакомый, – ответила она подходя. – Это не тот ли, не из госпиталя?

– Тот, тот, – подхватил я. – Тот, Настасья Ивановна. Извините, завтра уезжаю. Вы одни мне знакомые тут. Вот и пришел проститься.

– Ну, дак как же без этого? У меня и Лелька с Ленькой приехали. Заходи, как раз к ужину.

В сенях я оставил палку и молодцевато вошел в дом. Одетая в старенький халатик с большими оранжевыми цветами, Леля резала хлеб, прижимая к животу булку хлеба. Мне показалась она сухонькой, тонкошеей и большеглазой, как после болезни.

– Дахов? – спросила она, с любопытством оглядывая мой офицерский наряд. – Вы совсем какой-то другой.

– Я на минуту к вам. Завтра уезжаю, – объяснял я.

По полу скребнула табуретка, старшина поднялся из-за стола и подошел ко мне. Чтобы не смять волос, фуражку мою поволок со лба на затылок и повесил на гвоздик.

– Снимай шинель, – повелительно пригласил он раздеться. – Я ведь так и со своим капитаном. При солдатах ему: «Есть», «Слушаюсь». А как один, я шапку и шинель с него, стакан в руки – пей. Так все быстро, что капитан мой и очухаться не успеет. Он еще морщится, а я ему шпику, тушенки