Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Зачем это? – спросил он старшину.

– Клуб будет, – ответил тот.

– Клу-уб?! – удивился Лукахин и побежал, догоняя взвод и не переставая удивляться. – Клуб!

Воевали, воевали, остановились, и на тебе, клуб. А ну, как не достроят и позовут дальше? Словно поторопить, он и другой раз забежал на площадку и увидел, что земля прибита тумбами и положены два венца бревен.

– Просторный какой! – подивился Лукахин и радостно угадывал: тут двери входные намечаются, тут сцена будет, сотня скамеек. Это полк, не полк, а дивизион войдет целиком.

В землянке Лукахин рассказал о клубе товарищу, и тот ответил:

– Пусть строится, а я пойду гостей навораживать.

– Это куда ты метишь? – спросил Лукахин.

– В хозроту, – сказал Катков.

– А! В хозроту-то, – обрадованно подхватил слово Лукахин.

– Значит, так, – приказно заговорил Катков, – он был старше Лукахина годами пятью и старался быть начальственным. – Значит, так. Ты дома останешься. А почему? Обоим нельзя, понимать надо. Вдруг поверка? А землянка пуста и некому отчитаться: «Товарищ гвардии подполковник, лейтенант Катков беседует с солдатами!» Это я так, к примеру. Можешь сказать – у врача или вызван туда-то, или по малому или большому, соображай, а я отчаливаю. Устраивает?

– Ага. Мне караулить землянку. Так, понятно, – растянул Лукахин, не обижаясь, сел на топчан, подхватил колено руками и поглядел иронически на дружка. За все время Лукахин ни разу не обиделся на Каткова, а были поводы, были. Раз требовалось проскочить участок между двумя перелесками, пристрелянный немцами. Это были для Лукахина первые робко-тревожные бои, и, может, из желания проверить молоденького лейтенанта Катков приказал ему:

– Лукахин, дуй давай, у тебя машина новая.

И тут была издевка: машина была, верно, не старая, но фордик, малосильная и очень жидкая в рессорах, так вся и ходила ходуном, так и гнулась набок, как разбитая телега.

– Да? Новая? Вот как! – насторожился Лукахин, но не отказался, хотя мог, потому что приказано таким же взводным, как и он. – А ну, попробуем. – Лукахин сощурил голубые глаза, поводил ими бойко по открытому месту и добавил: – Я поехал.

Со связистами и разведчиками в машине Лукахин направился не по дороге, как предполагал товарищ, а по пахоте, бездорожью, по ложбине. Фордик кидало вправо и влево, и думалось, вот-вот опрокинется он, завалится в борозду, но все обошлось, и Лукахин незамеченным пробрался до следующего леска. То-то ликовал он, когда и Катков повел машины свои по его следу и чуть не завалился в борозду со своими «студебекерами».

– Ты что это по дороге не ехал? Гладко, хорошо? – спросил Лукахин Каткова.

– Понял. Молодец. Вольно, – буркнул Катков и уж, верно, с тех пор стал внимательнее приглядываться и доверчивее относиться к курноватому, отменно длинному и жидковатому лейтенанту…

Сидя на топчане, Лукахин словно переломился, спина выгнулась, как у кота, он размыкал, ширил еще узковатые плечи и всем видом говорил, что он не тот, которого знали в лагерях, и не тот, какого видели в начале Курской, он не тот связанный и угловатый парень. Он теперь как-то просто и насмешливо мог отнестись к способности своего тонкого и гибкого тела. Сидя в центре землянки, он мог дотянуться до коптилки на стене, мог взять со стола чайник и поставить на печь, открыть или прикрыть дверь, из-под любого топчана длинной ногой вытолкнуть валенок. Катков падал на постель и громко хохотал над Лукахиным.

– Ну-ка, достань карты, – просил его Катков, и, накренясь на чурбаке, Лукахин тянулся к полке, еще четверть, еще вершок, и вот они, карты, в горсти. По Лукахину меряли высоту землянки и двери. Выше нельзя – землянка будет холодная. Ниже тоже нельзя – парню придется жить в ней, сгорбясь.

Лукахин косо и с ухмылкой поглядывал на сожителя, пришивавшего подворотничок, чистившего брюки и гимнастерку, наводившего лоск на испытавшие непогоду кирзаки. С топчана тянулся Лукахин к ремню товарища и услужливо одергивал гимнастерку, поглаживал по спине, лихо бил по светлым голенищам. Проводить вышел за дверь и помахал вслед рукой.

Только и ему оставаться в землянке было невмочь. Сиротски зябко чувствовал себя Лукахин, когда оставался наедине с полевой сумкой убитого Лямина. Скоро кто-то займет пустующий топчан. Кто он будет, этот лейтенант? Молодой, как Павлик, или немолодой, как в других батареях? Продолжит ли новенький добрую память о товарище, вытеснит ли ее, а пока вот он, Пашка, и вот она, сумка, и в ней открытка с фамилией и адресом. Зачем она положена госпитальной сестрой?

В землянке шестой батареи, куда он наведался, никого не было. «Да чего же я буду сидеть один-то, – подумал он, – подворотничок пришит, сапоги начищены, уйти, так, пожалуй, и лучше будет: нет никого, стало быть, лейтенант у солдат», – поразмышлял Лукахин, надел шинель и неторопливо пошагал по тихим, глухо-осенним зажоринам и кочкарнику, легко перемахивая через колодины и валежины.

Ему вспомнилось училище. В него он попал, когда ему не было еще восемнадцати, это секретарь сельсовета округлил год. Он был самым молодым курсантом, и, конечно, нашлись насмешники над его нескладностью, полудетской наивной физиономией с вечной добродушной улыбкой. Он разом решил покончить с таким отношением к себе. Раз и другой выдал первым свою артзадачу, исполненную размашистым крупным почерком, и насмешливо поглядел на взвод, на ребят, склоненных над столами. В другой раз он решительно отказался подняться с мертвого часа и идти в столовую чистить картофель. За что вечером исполнял наряд вне очереди, до часу ночи мыл пол в казарме. Мыл да посвистывал, да подтрунивал над собой. Кончив, побежал к старшине в куток и нарушил его сон, гаркнув:

– Товарищ старшина! Наряд выполнен!

– Фу ты, черт! – проворчал тот, вздрогнув. – Да как ты смел будить меня? Ну, исполнил – ложись!

– Я хотел указать вам…

– На что ты, неладный, хотел указать?

– На ошибки в артзадачке.

Старшина старшиной, но и он был курсант училища. Дюже слаб в знаниях, но гонорист, старшина кряхтел, пыхтел, надувался, ладонью прикрывал свою неграмотную писанину. Преподаватель артиллерии был к нему ласков, как-никак начальство, но летучку возвращал ему с неизменной оценкой «плохо». Такую летучку и носил Лукахин в кармане – ее как-то довелось обронить старшине.

– Какая моя ошибка? – взъярился старшина и хотел было скомандовать: «Кругом! Шагом марш!», но Лукахин вынул бумажку из кармана и разгладил на ладони.

– Вот слушай: зачем ты множишь? Тут надо делить.

Так и сказал – «слушай» и «ты», потому что знал: интерес к летучке будет сильнее старшинской спеси. Старшина забыл сон, упрямо стараясь разобраться в ошибке, раз пять просил